Катарина Причард - Негасимое пламя

Во сне его преследовали события минувшей ночи. Люди в полутемном углу кабачка, расправа с мальчиком, искаженное ужасом лицо рыжеволосой официантки, безжизненное тело в переулке. Страшные физиономии, крадущиеся фигуры обступали Дэвида, и он снова слышал рыдающий вопль мальчика: «Оставьте меня! Оставьте меня!»

Утром впечатления ночи были еще живы. Но когда Дэвид принял душ, побрился и съел завтрак, приготовленный м-с Баннинг, ночное происшествие стало казаться ему нереальным. Слушая болтовню хозяйки, он думал, что пережитое скорее всего похоже на какой-то сумбурный сон. Воспоминания о том, что произошло между сценой в кабачке и моментом, когда он под проливным дождем опустился на скамейку вместе с Тони, стремительно пронеслись в его сознании.

Но когда Дэвид сел писать, он не мог избавиться от неприятного чувства тревоги. Прав ли человек, стремящийся к некоей возвышенной цели, к достижению далекого идеала, если он остается глух к призывам о немедленной помощи? Человеческое горе требует отклика, доброй поддержки. Откликнуться на такую мольбу отнюдь не означает изменить своему делу. Вникать в человеческие нужды, не отдаляться от людей, относиться к ним с добротой и сочувствием столь же важно, как стремиться к осуществлению высшей цели. Нельзя хладнокровно проходить мимо жестокости и горя, голода и отчаянья, если случится столкнуться с ними. Фанатики сжигали людей заживо, чтобы спасти их души. Не должно быть больше инквизиции, не должно быть кровавых жертв во имя идей.

Разница между человеком гуманным и фанатиком заключается в том, что возлюбивший род человеческий дает возможность смертному, умерев, спасти свою бессмертную душу. Цель же движения за мир во всем мире — сохранить человечеству жизнь, дать возможность всем людям стать сильными и прекрасными; но из этого не следует, что можно спокойно проходить мимо горя и страданий отдельных людей, не пытаясь облегчить их.

Дэвид решил в тот же день навестить Тони и его бабушку.

Утренняя почта доставила ему записку от Карлайла, в которой тот сообщал, что он берет первую из статей Дэвида; кроме того, в дневном выпуске «Эры» была помещена передовая, принадлежащая перу Карлайла, как сразу определил Дэвид.

Читая ее, взволнованный Дэвид не мог удержаться от восклицаний, и, хотя статья писалась явно с оглядкой, Дэвид понимал, что Карлайлу потребовалось немало мужества, чтобы сделать решительное и честное заявление:

«Смертоносное действие современного оружия дошло до предела. Если разразится война, не спасется ни один человек, рожденный или нерожденный…»

— Ах ты, старый черт! — радостно посмеивался Дэвид. — Вылез-таки из своей скорлупы!

Он чувствовал радостное возбуждение при мысли, что его разговор со старым приятелем возымел свое действие. Во всяком случае, передовая Карлайла доказывала, что каменную стену печати можно пробить, когда находятся люди достаточно честные и мужественные, чтобы сдвинуть камень, загораживающий свет истины. Радуясь за Карлайла, он радовался и тому, что его собственные усилия не пропали даром.

Вместе с тем статьи, которые он сам писал за последнее время, не удовлетворяли его. Он чувствовал, что его рассказы о встречах и разговорах с людьми не имели прямого отношения к проблемам мира и войны. Он ставил себе в вину, что не выделил в них главного: стремления людей к миру и значения общественного мнения как огромной движущей силы, направленной на защиту великой идеи.

Он обвинял себя в том, что уступил инстинкту журналиста, толкавшего его на поиски интересного материала, который привлек бы редакторский глаз скорее, чем грозные факты гонки вооружений и последствий радиации при испытаниях ядерного оружия.

— Пустая болтовня! — восклицал Дэвид, просматривая отпечатанные на машинке листы. Его бесила собственная беспомощность, и он то и дело мысленно бранился, испытывая искушение комкать страницу за страницей и швырять их на пол. Однако рука его не поднималась выбросить, как ненужный хлам, литературные шедевры, над которыми он трудился в течение нескольких недель, уверенный до последних дней, что они найдут отклик среди бесчисленных читателей.

Подправляя текст то здесь, то там, меняя слова для вящей убедительности, Дэвид приободрился. У него появилась надежда, что в конце концов его статьи окажутся не столь уж пустыми и бесполезными. Стараясь сделать их более энергичными, искусно используя разоблачающие цифры, Дэвид с головой ушел в работу и не слышал, как в дверь постучала Мифф. Он не заметил, что она вошла в комнату, и увидел ее только тогда, когда она подошла к нему вплотную.