Катарина Причард - Негасимое пламя

Многие из этих молодых парней почти ничего не знали о первой мировой войне, о тысячах убитых и раненых и тех жалких калеках и полупомешанных, которые, вернувшись с фронта, доживают в больницах свои дни. Да и вторая мировая война тоже становилась смутным воспоминанием для людей, слишком молодых, чтобы принимать в ней участие.

Порой какой-нибудь старый солдат, вроде Мика Бирнса, который вернулся с войны слепым, глумился над неведением молодежи: разве знают они, что такое война для тех, кто сражается на фронтах! Весь ужас и смертоносную ярость атак, мучения от ран, когда искалечено лицо, разворочен желудок, пробиты легкие! Представляют ли поле боя под ураганным артиллерийским огнем, усеянное телами убитых и раненых! Большинство ветеранов забыло эти страшные картины и пережитые страдания. Они помнят только боевую дружбу, товарищество походной жизни, мужество и сплоченность людей, сообща переносящих трудности и защищающих друг друга.

Празднование победы, парадные марши под гром духовых оркестров, развевающиеся знамена, приветственные клики толпы, радостные часы возвращения домой — этого оказалось достаточно, чтобы сгладить воспоминания о преступлениях войны, о тысячах загубленных жизней: двадцать пять тысяч в Галлиполи и четыреста тысяч в Позьере навсегда остались лежать на полях битвы.

— Мы, те, кто остался в живых, — говорил Мик, — должны бы потребовать, чтобы богачи и политики, которые хотят войны, сами отправились на фронт, в окопы. И тогда бы войнам сразу пришел конец. А мы вместо того пляшем под дудку генералов и полковников, которые окопались в тылу. Да еще оберегаем их покой и позволяем посылать под пули новое поколение юнцов.

— Несчастное дурачье! — ворчал он с состраданием. Его закрытые веки над пустыми глазницами напоминали белые гипсовые глаза статуй. — А отставные полковники и прочая сволочь, которая умудрялась держаться подальше от фронта, теперь пьянствуют и подымают шум на собраниях Клуба ветеранов, словно настоящие герои — это они!

Когда после утренней смены фабрики выплескивали из ворот толпы рабочих и они ручейками растекались по узким улицам, устремляясь к дому или к автобусным остановкам, Дэвиду было нетрудно заводить с ними разговор. Рабочие жаловались на дороговизну и на нежелание хозяев повысить зарплату. Они хорошо знали, какие прибыли получают крупные фирмы и сколько миллионов затрачивает правительство на военные нужды. Эти люди понимали, что они, как и рабочие других стран, стала жертвами гонки вооружений и что в любой момент правительство может бросить их «в мясорубку войны», в интересах политики Соединенных Штатов, вынашивающих планы мирового господства.

Где бы ни заходил разговор на эту тему, возмущение и недовольство рабочих было единодушно. Но стоило кому-нибудь завести речь о мире между народами и о путях его достижения, как поднимались яростные крики и споры. Находились люди, которых пугало само слово «мир»: они боялись, что их сочтут причастными к всемирному движению в защиту мира, которое их духовные и партийные пастыри объявили коммунистическим.

— А раз так, видно, они и впрямь сильны, эти коммунисты! — кричал здоровенный седой котельщик в замасленном комбинезоне во время одного из таких споров, вспыхнувших в присутствии Дэвида в обеденный перерыв. — А вы готовы пресмыкаться перед хозяевами и попами, лишь бы не думать своей головой!

После мрачных промышленных районов Дэвид решил обойти тихие тенистые улицы, где жили состоятельные люди в больших красивых особняках, окруженных лужайками и садами, за которыми помещались их гаражи.

Многие из этих особняков давно стали частными пансионами или сдавались под учреждения. Дэвид понимал, что ему будет нелегко установить контакт с кем-нибудь из жителей этого района, — такая возможность могла бы представиться разве что на поле для игры в гольф, на скачках или же на вечерах и званых обедах, где ему прежде приходилось встречаться с людьми этого круга.

Дэвид бродил по обширным предместьям, раскинувшимся в трех-четырех милях от моря, где дома старой архитектуры из коричневого кирпича с арками окоп, напоминающими оплывшие старческие животы, соседствовали сдеревянными особняками, недавно окрашенными в яркие тона.

Чуть подальше на пустырях выросли целые кварталы новых, похожих на коробки жилых построек, с крышей из красной черепицы или рифленого железа, выкрашенного в тот же цвет. Розовые, голубые, сиреневые, желтые и зеленые, они напоминали веселые кукольные домики, но казались просторными и уютными молодым парам, которые снимали их или покупали в рассрочку. Годами ютясь на верандах или в тесных комнатушках, вместе с родственниками, они с радостью вселялись в эти новые дома, где можно было разбить свой садик и растить детей на приволье.