Катарина Причард - Негасимое пламя

Одной из немногих поблажек арестантам была выдача раз в неделю пачки дешевого табака, если их не лишали ее в наказание за плохое поведение. Дэвиду возвратили его трубку, и он с радостью узнал, что Мифф принесла пачку его любимого табака, оставив ее в конторе, где принимались передачи. Там же оставляли сигареты и шоколад для тех арестантов, о существовании которых их семьи и друзья давным-давно позабыли.

Поскольку в месяц разрешалось лишь одно свидание, Мифф обещала, что в следующий раз вместо нее придет Шарн.

— Не расстраивайся из-за меня, дорогая, — сказал ей Дэвид. — В конце концов все это очень поучительно. Ведь не годы же сидеть мне здесь, не то что другим горемыкам. Оглянуться не успеешь, как я выйду на волю и снова буду играть в лягушки с твоими ребятишками.

— Свидание окончено! — рявкнул надзиратель.

Мифф послала воздушный поцелуй через железную решетку вслед Дэвиду, возвращавшемуся в мрачную тишину тюремного склепа с заживо погребенными в нем людьми.

В последующие за визитом Мифф недели Дэвида так засосали будни тюремной жизни, что она потеряла для него всякий интерес.

И, однако, он твердо знал, что уже никогда не забудет звона ключей и лязга дверей при обходе надзирателей, запиравших камеры на ночь или открывавших их утром. Знал, что никогда не забудет и жалких человеческих существ в одинаковой тускло-коричневой одежде, выстроившихся на поверку в тюремном дворе; не забудет окриков и резких грубых приказаний — приказаний, повинуясь которым человек со временем отвыкал думать. Приказания исполнялись чисто автоматически, и требовалось огромное усилие воли, чтобы прийти к какому-нибудь самостоятельному решению. Только немногие сильные духом люди оставались несломленными после долгих лет тюремного заточения.

Дэвид понял, что достаточно нескольких месяцев, даже недель, чтобы человеком овладела полная апатия. Лишь напряжением воли удавалось ему сохранить ясность и гибкость ума, сосредоточиться на цели, которую он поставил себе в жизни.

Слепое повиновение, достигавшееся при помощи системы наказаний, коварно вело к установлению контроля над мыслями заключенных. Но если человек был одержим великой целью или идеей, этот метод не срабатывал. Дэвид хорошо знал, что у политических заключенных, на многие годы упрятанных за решетку, хватало сил из-за тюремных стен вдохновлять и направлять массы.

Дэвид сознавал, что в первые недели заключения недостаточно активно противостоял окружающей среде, нал духом, поддавшись жалости к самому себе, придя к ироничному и грустному выводу, что сама судьба против него. Но, будучи сам себе и судом присяжных, и главным судией, он начисто отмел предположение, что пребывание в тюрьме может хоть как-то ослабить его волю и подорвать способность к самостоятельному мышлению.

По мере приближения дня открытия Конгресса, его воля и способность к самостоятельному мышлению росли и крепли. Он ждал этого дня в уверенности, что Конгресс неминуемо вызовет интерес и энтузиазм, которые найдут отклик в самых широких кругах населения, что и приведет в конце концов к международному сотрудничеству во имя мира и разоружения. И тем горше было сознавать, что сам он стоит в стороне от напряженной подготовки к этому великому форуму, ради созыва которого он в свое время немало поработал.

Он с нетерпением ждал свидания с Шарн. Просматривая газеты в поисках новостей о Конгрессе, он наткнулся на заметку в «Диспетч» об аресте во время налета на притоп наркоманов Джошиа Эзры Джонса — он же Янк Делмер, — подозревавшегося в торговле наркотиками. Полиция захватила большое количество опиума и героина, и Джонсу — он же Делмер — было предъявлено обвинение в хранении наркотиков. А еще через несколько дней Дэвид узнал, что Джошиа Эзра Джонс — он же Делмер — обвиняется также в убийстве, совершенном пять лет назад. В руки полиции попали недавно улики, позволившие ей выдвинуть это обвинение; дело было назначено к слушанию в начале будущего года.

Увидев через решетку камеры для свиданий Шарн, он понял, как дорого ему стало это бледное округлое лицо, эти лучистые глаза и небрежно завязанный на затылке пучок светлых волос. Что-то изменилось в его отношении к ней, прежде бесстрастном и холодном, не допускавшем проявления какой-либо нежности.

Он понимал, что мысли и чувства Шарн сосредоточены только на нем. Она всей душой привязалась к нему. Столь пылкой преданности он не встречал еще никогда в жизни. И невольно искал ей объяснения. Как бы то ни было, а сила ее чувств удивляла и притягивала.