Катарина Причард - Негасимое пламя

Многое зависело от показаний полицейских и от того, с какой ноги встал этим утром судья. Судейское кресло занял старый Бернард Струтерс. На одном из последних процессов он предупредил, что участившиеся нападения на чинов полиции вызывают самое серьезное беспокойство. И пригрозил, что примерно накажет в будущем всякого, кто предстанет перед ним по аналогичному обвинению.

По словам Мэджериссона, не было никаких сомнений в том, что Дэвида спровоцировали сами полицейские грубым обращением с его подопечным. Они, конечно, станут отрицать, что обошлись с мальчишкой излишне грубо. Дело Тони будет разбираться отдельно. Мэджериссон полагал, что полиция настояла на разделении этого дела на том основании, что потребуется дальнейшее расследование, которое, возможно, приведет к серьезным разоблачениям относительно торговли наркотиками, процветающей в городе.

Войдя в зал суда вместе с толпой плохо одетых, скромных людей, предводительствуемых здоровенным констеблем, Мифф и Шарн проскользнули на передние места в галерее для публики.

Появился судья, и они вместе со всей этой разношерстной толпой на галерее встали. Затем все уселись на места, шаркая ногами, с тяжелым вздохом едва скрываемого нетерпения.

Мифф и Шарн слушали дела мужчин и женщин, обвиняемых в пьянстве и хулиганстве, кражах в магазинах, в тунеядстве и нарушении общественного порядка. Обе вздрогнули, услышав голос секретаря суда: «Дело номер двадцать три, Дэвид Дилейн Ивенс».

Из боковой двери появился Дэвид в сопровождении полицейского, который шел с ним от самой тюремной камеры до помещения суда. Лицо Дэвида было серым и помятым — сказывается бессонная ночь, подумала Мифф; к тому же он был небрит. Но волосы, зачесанные назад, были, как всегда, волнисты и блестящи, а в глазах, встретивших взгляд Мифф, светилась улыбка. Дэвид увидел Мифф сразу же, как только ступил на чуть приподнятый помост, где стояла скамья подсудимых, и бросил первый взгляд на галерею для публики. А рядом с Мифф сидела Шарн. В их глазах он прочитал тревогу и любовь и понял, как мучительно им видеть его в этом позорном положении.

Судья откашлялся и начал читать резким бесстрастным голосом:

«Дэвид Дилейн Ивенс, вы обвиняетесь в том, что в ночь на второе октября в доме номер тридцать пять, Беллэйр-Террас, Парквилл, вы совершили вмешательство в исполнение полицейским сержантом Холлом его обязанностей. Признаете себя виновным или нет?»

— Не признаю, — твердо ответил Дэвид.

Судья зачитал второе обвинение:

«Вы также обвиняетесь в том, что в ночь на второе октября в доме номер тридцать пять, Беллэйр-Террас, Парквилл, вы оскорбили действием констебля Болла. Признаете себя виновным или нет?»

— Нет… — автоматически повторил Дэвид конец фразы.

Затем в качестве свидетеля был вызван полицейский сержант Холл для изложения обстоятельств дела, приведших к аресту обвиняемого.

Заняв место для свидетелей, он показал, что в ночь на второе октября ему сообщили, что молодой матрос, который разыскивается таможенными властями в связи с ввозом в Австралию запрещенных наркотиков, находится в городе и выслежен по адресу Беллэйр-Террас, Парквилл, после чего они вместе с констеблем Боллом направились по этому адресу и обнаружили уклоняющегося от правосудия, а именно молодого матроса Дарра, в спальной комнате обвиняемого Дэвида Ивенса. В делах подобного рода местные полицейские силы обязаны в случае необходимости оказывать помощь таможенным властям, и они только исполнили свой долг.

— Обвиняемый хотел помешать мне и констеблю Боллу исполнить наш долг* — заявил он. — Когда Дарра попытался оказать сопротивление аресту, Ивенс бросился ему на помощь и оскорбил действием констебля Болла, что является основанием для предъявления второго обвинения. Когда констебль Болл попытался арестовать обвиняемого, тот сбил его с ног недозволенным приемом. Это привело к тому, что он ударился о стул, находящийся в комнате, и получил ранение под правым глазом, потребовавшее медицинского вмешательства.

Лицо мистера Струтерса приняло угрюмое выражение. Слушая показания сержанта Холла о том, что произошло в ночь на второе октября при аресте молодого матроса Антонио Дарра, он недовольно выпятил нижнюю губу.

Тут поднялся Мэджериссон.

— Прошу прощения, ваша милость, — сказал он, — но мой подзащитный не признал себя виновным в обоих случаях, ибо стал жертвой провокации, и его поступок был вынужденным актом самозащиты. Он утверждает, что сержант полиции Холл проявил в отношении молодого матроса Дарра грубость, переходящую в жестокость. Что касается второго обвинения, то он настаивает, что был вынужден защищать себя, дабы не получить телесных повреждений.