Катарина Причард - Негасимое пламя

— Недостаток практики! Приношу свои извинения.

Джан зевнула и взяла пачку сигарет, лежащую на столике возле постели. Потом щелкнула зажигалкой и лениво затянулась. Обескураженный, в то же время иронически воспринимая нелепость положения, в каком очутился, Дэвид завернулся в зеленое покрывало и тоже закурил, пытаясь скрыть смущение под маской невозмутимости.

— Мне, наверно, не следовало торопить тебя, — помолчав, сказала она. — Но ты такой робкий, Дэвид. Я уж стала думать, что ты никогда не догадаешься, о чем я так страстно мечтаю.

— Я и мысли не допускал, — признался Дэвид, — да и вообще я был сам не свой…

— Ничего страшного. — Джан притушила сигарету и повернулась к нему спиной, уютно устраиваясь в своей широкой кровати. — А теперь давай спать — и не будем огорчаться. В следующий раз, — она искоса поглядела на него, лукаво улыбнувшись, — я преподам тебе урок, и ты не станешь больше обманывать ожиданий бедной, влюбленной в тебя женщины.

Значит, будет и следующий раз! Примирившись с постигшей его неудачей, Дэвид склонился к ней и коснулся губами рассыпавшихся по подушке рыжих волос.

Наутро за завтраком Джан была настроена так весело и деловито, словно между ними ничего не произошло. Дэвид понял, что она хочет избавить его от ненужных переживаний. Сделав над собой усилие, он принял тот же невозмутимо-добродушный тон.

— Ты слишком уж мучаешь себя, — решительно сказала Джан. — Давай брать жизнь такой, какая она есть, — и будем счастливы, если сможем.

Она порывисто встала и принялась убирать со стола. Дэвид откатил в кухню сервировочный столик. Встав у сверкающей алюминиевой раковины, она перемыла тарелки, чашки и блюдца горячей водой из-под крана. Оп снял с крючка полотенце, вытер посуду и составил ее в буфет.

— Ну чем не семейная идиллия, — рассмеялась Джан и побежала убирать гостиную.

Бреясь, Дэвид слышал гудение ползающего по ковру пылесоса. Потом до него долетели обрывки забавной песенки, единственной, когда-либо слышанной им от нее; песенка прерывалась паузами, когда она передвигала мебель или хлопала по спрятавшейся в складках шторы моли.

«Тим Дули знать не знал, что отец его скончался, — весело пела Джан. — И отец знать не знал, что Тим Дули скончался».

Из всей песенки она помнила только эти слова и повторяла их снова и снова под аккомпанемент гудящего пылесоса, отчаянно при этом фальшивя.

— Мой папа любил петь эту песенку, — объяснила ему как-то Джан. — Судьба отца и сына Дули всегда служила ему утешением. И мне тоже.

Звуки этой песенки, свидетельство ее трезвого взгляда на жизнь и напускной бодрости, возбудили в нем странную нежность. Он вспомнил, как опа сказала, что влюблена в него. Возможно ли это?

Он стоял под душем, ощущая, как все его существо охватывает чувство неуверенной радости. Не стоит ломать голову над тем, что именно хотела она сказать. Хватит с него и того, что это признание, принесшее ему радость, было сделано. Струйки холодной воды били его по исхудавшему телу. И впервые за многие годы им овладело чувство безотчетного счастья, словно душа его пела от радости. Вода освежила и подбодрила его.

— Ничего, ничего, еще кое на что годимся, — успокаивал он себя, с удовлетворением разглядывая свои мускулистые ноги.

Когда, вновь обретя уверенность в себе, он вышел из ванны, благоухая цветочным мылом Джан, она восхищенно воскликнула:

— Господи, да ты совсем другой человек, милый! Ни мешков под глазами, ни следов похмелья!

Весь день она исправно трудилась вместе с ним над следующим номером журнала, ни взглядом не намекнув на какую-либо перемену в их отношениях. И хотя она была чуть более раздражительна и нетерпелива против обычного, Дэвид сохранял свой спокойный и добродушный, несколько насмешливый тон. Обсудив с ним до мельчайших деталей материал всего номера, Джан небрежно бросила:

— Я иду на вечеринку в студию Руди, так что можешь располагать собой нынче, как тебе заблагорассудится.

— Благодарю вас, мадам, — слегка обескураженно пробормотал Дэвид. — С удовольствием воспользуюсь вашим разрешением.

— У, черт! — выругалась она и кинулась в свою комнату.

Насвистывая «La Donna è Mobile…»[ «Сердце красавицы…» (итал.) ], Дэвид принялся приводить в порядок бумаги.

Джан не показывалась, поэтому он крикнул:

— Желаю хорошо провести время, милая! — И, захлопнув за собой дверь, сбежал вниз по лестнице и вышел на улицу.

На следующее утро Дэвид встал, испытывая сильнейшее нежелание ехать к Джан и работать с ней над журналом. Вместо этого он провел около часа в залитом солнцем заднем дворике, болтая с Чезаре и м-с Баннинг. Как всегда, самое живое участие в разговоре принимал Перси, оглашая воздух хриплыми выкриками. Дэвид отдыхал душой в обществе добрых друзей, не чувствуя никаких угрызений совести за то, что устроил себе, как он выразился, «разгрузочный день».