Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— … между вкладчиками. Тысяча шестисотый год должен был стать для де Виров annus mirabilis , первое же плавание должно было принести огромные, доходы. Мы заняли… Ставка была очень высока; но прибыль, прибыль должна была быть такой огромной… Де Виры всегда были торговцами, всегда держали ухо востро, когда речь заходила о грузе, который можно продать. Когда предприятие провалилось, Томас, четвертый граф, остался ни с чем. Наш род ждало жалкое будущее, если бы не ваш предок. Франсуа Ламприер стал нашим спасителем, наша доля акций ровным счетом ничего не стоила, вы понимаете. Конечно, он продал ее. А когда Компания снова стала процветать, де Виры разбогатели благодаря оставшейся у них доле. Но ваш предок должен был разбогатеть вдесятеро больше против нашего. Тысячи на тысячи! Конечно, когда соглашение было разорвано, удача опять от нас отвернулась. Но мы так никогда и не узнали, почему это произошло. Осада, предательство, что-то в этом роде. Это все уже в прошлом… Но соглашение заключалось без ограничения срока действия, навсегда, я полагаю, вам это известно. Теоретически говоря, его действие должно продолжаться и продолжаться…

Предки, соглашения; совершенно очевидно, граф говорит о чем-то, что должно как-то касаться Ламприера. Вот только о чем?..

— … кто знает, где эта доля находится сейчас? Доля Ламприеров и де Виров… Это должны быть миллионы, накопленные за века, это просто трудно себе вообразить, — продолжает граф, обращаясь к Ламприеру, который пребывает в состоянии тошнотворного безразличия. Его глаза под очками начинают стекленеть.

— Миллионы! — кричит граф в лицо Ламприеру. Это уже последняя капля.

— Отвали, — говорит Ламприер, впервые в жизни прибегая к такому выражению. Лицо графа немного отшатывается, но по-прежнему остается в нескольких дюймах от лица Ламприера. И тут со дна памяти начинают всплывать смутные воспоминания о похожей сцене. Соглашения, предки, графы Брейтские. Но это было несколько часов, несколько лет назад, в любом случае с тех пор прошло время, что толку вспоминать? Все случилось слишком поздно, и в прошлом, и не имеет никакого значения, нет, не сейчас. Твой отец!

— Ваш предок! — взывает граф. Но Ламприеру уже не схватить сути его слов. Этот граф — очень шумный малый, думает он. Пьяный, наверное. Ламприер раздумывает — не наблевать ли ему на ботинки? Граф снова что-то кричит, но уже слишком поздно, слишком шумно, он слишком пьян, пожалуйста, уходите, оставьте меня в покое, наконец…

Но граф не уходит. Он требует ответа. Ламприер собирает последние остатки сил.

— Спросите Себдимия, — выдавливает он наконец. Граф на секунду отворачивается.

— Готов, — сообщает он Септимусу, затем снова поворачивается к Ламприеру.

— Значит, в другой раз, мистер Ламприер, — ревет граф. — Прощайте!

— Отвали! — делает еще одну попытку Ламприер. На этот раз, кажется, с большим успехом, потому что лицо графа исчезает из поля его зрения. Голос графа, впрочем, еще слышен где-то неподалеку, затем раздается голос Септимуса, но все теряется в шуме болтовни и этого ужасного пения. Над ним (или под ним?) что-то большое, белое и, по-видимому, крылатое — хлоп! — врезается в стену. Гусь все еще летает.

— До свиданья, гусь, — бормочет Ламприер. Септимус рывком ставит его на ноги и пинком распахивает дверь.

— Отцеубийца, — шипит гусь. Они вываливаются в ночь, царящую за порогом.

Тучу прорвало. Леденящий дождь заливает черные улицы, обрушиваясь палочными ударами на крыши и фронтоны. Он ложится полотнищем на шифер и черепицу, взрывает водосточные трубы и сдирает побелку со стен. Он пляшет по плитам тротуара и сбегает в водостоки и канавы. Он отдраивает булыжную мостовую, разжижая грязь, отбросы и отложения, и волнами несет это месиво через трущобы и переулки, широкие улицы и дворы. Он вгрызается в кучи конского навоза, хватает рыбьи головы, старые мясные объедки и дохлых крыс, утонувших в канавах, и гонит перед собой весь этот жирный вал жидкого компоста. Завтра все это застынет зловонным струпом. Но сейчас ливень обрушился на город во всей своей очистительной силе, и струи его пробуравливают себе дорогу сквозь каменную кладку дряхлых стен и обломки колонн. Хлещущая с небес вода размывает силуэты зданий, обращая их в неистощимые водопады, фантастические фонтаны и зыбкие минареты; только так и можно умиротворить голоса давно минувшего; вот и опять погода в самый раз для избранных, ибо ни единый грех небеса не отпускают задаром.