Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Что с тобой происходит? В последние недели с тобой творится что-то странное, и даже раньше… —

Он вспомнил о внезапном страхе, охватившем Септимуса на представлении Камнееда, когда какой-то крошечный безвредный огонек заставил его скорчиться от ужаса. И еще раньше, в кофейне, когда Септимус, казалось, уплыл куда-то далеко-далеко, оставив за столом лишь свою бренную оболочку, которая и была Септимусом, и не была им.

Ламприер снова имел дело с этой пустой оболочкой.

— Я… я не в себе, Джон, это верно. Я мог бы оставить тебя там, но я хотел привести тебя домой. Сюда, в эту комнату… здесь мы встречались с тобой чаще всего. Я думал, что после сегодняшней ночи… — Он запнулся. — Ты только подумай, подумай хорошенько. Мне показалось, что тебе угрожает опасность, и я побежал за тобой. Я думал, что мы были друзьями. Мы ведь были друзьями, правда?

— Кастерлей пытался меня убить, — сказал Ламприер. — Он хотел сбросить меня с крыши.

Он стоял спиной к Септимусу, смотря в окно, луна поднялась выше, свет ее падал через окно на письменный стол. Ветер усилился. Страницы на столе зашелестели.

— Это из-за дочери, — проговорил у него за спиной Септимус — Я же говорил тебе.

— Нет, — ответил Ламприер. — Она ему не дочь, и дело вовсе не в ней. Все заключается в той бумаге, из-за которой мы с тобой встретились.

Септимус пошевелился.

— Это соглашение, — сказал Ламприер. — Джордж все-таки ошибался. Оно до сих пор остается в силе, хотя я не понимаю, каким образом. Оно было проклятием для всех нас, Ламприеров. Даже для Франсуа. Я думаю, они хотели лишить его причитавшейся доли, после того как бежали.

Порыв ветра перевернул страницу одного из памфлетов. Лунный луч просветил страницу насквозь, и на мгновение Ламприер увидел одновременно текст на обеих страницах листа. Он думал о Франсуа и Томасе де Вире, об их случайной встрече после осады. Запись в дневнике Томаса де Вира, которую ему показала Алиса де Вир, запечатлела все ее подробности, он, Ламприер, принял ее за выжившую из ума старуху — точно так же, как ее предок принял за безумца Франсуа Ламприера. Они расстались, и обещание Франсуа вселило в него надежду: «… скоро я буду богаче всех на свете, ибо он заключил со мной соглашение и сдержит слово». Четвертый граф записал эти слова, хотя и сделал пометку: «Все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца…» А потом Франсуа исчез.

Ламприер думал о том, что Кастерлей говорил ему на крыше. Конечно, они нашли Франсуа и заставили его замолчать, и обещание его превратилось в завещание. Девятая доля Компании принадлежала Ламприерам, и они, один за другим, рано или поздно пытались вернуть ее себе, даже отец Джона Ламприера, даже он сам, Джон Ламприер. И одного за другим их постигала судьба Франсуа. Надежда не умирала, и наследники девятой части один за другим гибли в погоне за своей долей. Было ли это последней тайной? Было ли это истинной причиной войны между вкладчиками и родом Ламприеров? Но нет, этого было недостаточно. Ни для его отца, ни для деда, ни для прадеда. Этого было недостаточно и для Франсуа. Он вспоминал врезавшуюся ему в память запись де Вира:

«Я спросил его, оплакал ли он уже своих товарищей-купцов, ибо уже несколько месяцев миновало с той последней резни, и он ответил „нет“, ибо они до сих пор были живы, но даже если бы они сгорели заживо вместе с остальными, он все равно ответил бы „нет“, ибо он испытывал к ним такое же отвращение, как к птицам, пожирающим своих птенцов, и даже большее. И все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца…»

Что-то произошло во время осады. Ветер усилился, и страницы четвертого памфлета на столе стали переворачиваться, открывая последние статьи словаря Азиатика.

«Для буквы " X " — Ксеркс, что стоял невредимым за спиной своего войска и проливал крокодиловы слезы перед сражением с греками, говоря: «Кто сможет сказать, сколько вернется назад из этого множества воинов?» Он — их учитель и наставник…»

Наставники, гадкие птицы, пожирающие потомство, короли, избивающие свой народ. Компания, богатеющая год за годом. Луна засияла еще ярче, словно всосав опаляющий жар солнечных лучей, но ее холодные лучи леденили душу, падая на гневные строки Азиатика. Для Франсуа девятой доли было бы недостаточно.

«Я думаю, он хочет нанести вред своим бывшим товарищам, тем восьмерым купцам, но сказал он лишь о том, чтобы пометить их бумаги, или о каких-то помеченных бумагах, со своим странным акцентом, и подмигнул. Я сохранил спокойствие, и мы заговорили о других вещах…»