Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Джон! Очнись!

В глазах у него прояснилось. Он увидел, что над ним склонилось лицо. Лицо было перевернутое. Ламприер застонал и попытался приподнять голову.

— Вставай, ради бога, вставай! Нам надо идти, пойдем, Джон! — Это был Септимус.

Ламприер лежал в аллее у театра. Септимус стоял рядом с ним на коленях.

— Джон, нам надо идти! Ты должен встать. Ламприер попытался встать. Голова его раскалывалась.

— Хорошо, а теперь иди.

— Септимус, что ты… Как ты здесь оказался? Ламприер потер лоб, и ему показалось, что кости черепа стали мягкими.

— Когда я пришел к тебе, то увидел девушку возле двери и подождал на лестнице, пока она уйдет…

— Джульетта! Где она?

— Не знаю. Я бежал за вами следом и нашел тебя на крыше… У нас нет времени. Смотри, — он указал на аллею, ведущую к Хеймаркету, где с огнями и криками шла толпа. — В городе волнения, видишь? Мы должны спешить!

Они шли теми же улицами, по которым Ламприер недавно бежал, догоняя Джульетту. Но теперь вместо одинокой девичьей фигурки, убегавшей от него, он видел толпы мужчин и женщин с палками и факелами в руках, с ярко раскрашенными лицами, то и дело громко кричавших: «Фарина!» Толпы двигались в разных направлениях, сталкиваясь, перемешиваясь и объединяясь, но общее движение было нацелено на восток. Ламприер и Септимус продолжали свой путь, и как только в голове у Ламприе-ра немного прояснилось, он с удивлением стал поглядывать на своего друга. Чем дальше они шли, тем больше Ламприеру казалось, что Септимус забыл, куда они идут и зачем. Когда они очутились на Стренде, уже не Септимус торопил его, а, напротив, Ламприер тащил своего друга, прокладывая дорогу через толпу. Они добрались до Саутгемптон-стрит целыми и невредимыми, Ламприер втолкнул Септимуса в дверь и помог ему подняться по лестнице. Септимус тяжело перевалился через порог, словно все его внутренние резервы на этом исчерпались. В открытое окно дул теплый ветерок, шелестя страницами памфлетов, лежащих на письменном столе, освежая застоявшийся воздух. Здесь была Джульетта, в воздухе еще сохранилось ее дыхание. С улицы доносились чьи-то крики и гулкие шаги по мостовой. Септимус обессиленно рухнул на кровать. Ламприер расхаживал по комнате, бросая взгляды на Септимуса, который, казалось, был в глубокой задумчивости.

— Значит, ты спрятался на верхней площадке? — наконец спросил Ламприер.

Септимус приподнялся на локтях и устало кивнул.

— У двери переписчика?

Септимус взглянул на него с удивлением, сменившимся покорностью, и снова кивнул.

— Почему? — спросил Ламприер. — Если ты хотел скопировать словарь, ты мог бы не скрывать этого от меня.

Септимус открыл было рот для ответа, но Ламприер поднял руку, призывая к молчанию.

— Значит, ты ждал, а потом пошел за мной и, должно быть, видел все представление. Я должен был поверить во все это? Я должен был поверить в то, что я — Парис? Я не сумасшедший, ты это понимаешь? — Ламприер возвышался над лежащим на постели Септимусом, и тот помахал рукой, пытаясь отодвинуть его, но Ламприер не собирался так просто сдаться и отказаться от этой темы. — Все это было спектаклем, не правда ли? И сегодня, в театре, и до того… — Он вспомнил прошлые события, и голос его внезапно стал холодным и решительным. — Почему ты опоздал в тот вечер, когда мы собирались пойти на фабрику Коуда? — спросил он. — А что было у де Виров? Кто приказал выкопать яму и установить сифон посредине болота? Ну, ну, Септимус? Помнишь ли ты дренажный проект?

И Септимус начал выдавливать из себя бестолковые объяснения: Ламприер помешался на Джульетте, надо было что-то сделать. Вечер на фабрике Коуда? Ему кто-то помешал, его отвлекли, он забыл и пришел слишком поздно, а что касается сифона и ямы, то он ничего не знает. Он просто порекомендовал кого-то графу, а если тот парень оказался мошенником, то ему очень жаль, но это не его вина. Вываливая все эти объяснения, Септимус понемногу приходил в себя. Он сел на постели и продолжал отвечать на расспросы Ламприера уже спокойнее. Но ему приходилось импровизировать, каждое объяснение стоило ему большого труда, и для настороженного уха Ламприера все звучало вымученно и неправдоподобно. Прежде Септимус расшумелся бы, разбушевался, и Ламприер поверил бы ему очень быстро. Но сейчас он колебался и запинался на каждом слове, заставляя Ламприера насмешливо фыркать. Однако вдруг он понял, что Септимус просто не может сосредоточиться и с трудом понимает, о чем идет речь. Это встревожило Ламприера, и он, забыв о своих вопросах, закричал на своего друга, пытаясь привести его в чувство: