Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— А ну прекрати, — прорычал сэр Джон, резко дернув за веревку.

— Да, сэр Джон, — голос мальчишки звучал робко. Должно быть, он мнет в руках свою шапку. Глупый мальчишка, но все же лучше, чем тот, что был до него, получивший по заслугам. Звонили церковные колокола. Улицы, конечно, запружены народом. Он почувствовал, что попал в давку, и поправил повязку, скрывавшую его глаза.

— Вперед! — скомандовал он, и они двинулись в путь. Сэр Джон навострил уши, прислушиваясь к обрывкам разговоров, неразборчивым словам, к множеству звуков, обычных в городском шуме. Он был начеку. Его старый враг появился в городе — сэр Джон получил верные сообщения. Стоя на ящике из-под апельсинов, он опять агитировал, выставляя в ложном свете знатных и богатых и, что еще более опасно, не очень богатых. Баламутил народ. Сэр Джон и сам чувствовал его присутствие в городе по возросшему количеству жалоб, по высказываниям против импорта, или Компании, или того и другого вместе, по скрытому недовольству, которое, начав кипеть, возбуждает уличных грабителей, бандитов, орудующих в лавках воров, шулеров, мошенников, карманников и мелких жуликов всех мастей из всех лачуг и притонов. Его враг возмущал заведенный порядок, защита которого относилась к компетенции сэра Джона, ибо он был главой полицейского магистрата на Боу-стрит. Негодяи называли его слепым кротом и другими глупыми прозвищами. Он знал их всех и не забывал ничего. В общем шуме чуткое ухо различило характерный звук: «вжик!» «Гип!» — окликнул он через улицу, на слух обнаружив его источник.

— Сэр Джон!

Да, это, разумеется, был Гип. Еще один глуповатый малый. Сэр Джон допрашивал Типа по делу Хейли, и он тогда ему не понравился. Слишком умничает для простого точильщика ножей, больно умен.

— Честной торговли, Гип! — напутствовал он точильщика, прежде чем двинуться дальше. Неприятный тип. Сэр Джон предпочитал иметь дело с закоренелыми преступниками, с законченными негодяями. Где-то в глубине души он даже любил убийц. Что ни говори, а воровство избавляло людей от корыстолюбия — и виновного, и жертву. Но убийство! Оно обладало завершенностью. Оно несло в себе смысл. Убийство представляло собой задачу, требующую решения. Сэр Джон славился своим талантом следователя и признавал, что эта слава заслуженная (в конце концов, кто еще мог узнать по голосу любого правонарушителя, имевшего неосторожность попасться ему навстречу?). Но слава была всего лишь приправой. Истинное удовольствие он получал от процесса расследования. Где-нибудь появлялся труп, какие-то сведения, один-два свидетеля, а то и вовсе ни одного — и из всего этого ему предстояло извлечь побудительные мотивы, обстоятельства убийства и убийцу, все три компонента вместе. Он воссоздавал их, медленно распутывая нити, отсекая бесполезные детали, ложные следы и заведомо лживые показания, пока очередной бедолага не попадал к нему на допрос. Это все и было любимым делом сэра Джона. Потом он отправлял беднягу на виселицу. В общем-то, убийство от начала до конца было пустым расточительством, но ничто не доставляло сэру Джону такого удовольствия, как убийство. Особенно ужасное убийство. Пусть оно даже казалось неразрешимым. Убийство походило на коитус. Нет, пожалуй, все-таки не совсем так, хотя в убийстве сливались воедино невинные и порочные удовольствия. Впрочем, удовольствия от смерти сэр Джон не получал. Это была его работа — работа отвратительная и страшная. Но ничего иного он не желал.

Они шли, слепой мужчина и мальчик на веревке, направляясь к мистеру Раджу. Глаза всех людей на улице следили за ними. Он чувствовал это.

— Фарина! — раздался крик в толпе, и сэр Джон замер. Это была приманка, наживка, и если он клюнет на нее, если отзовется резким: «Кто это сказал, подойди!» и никто не подойдет (а это уж точно), он внезапно окажется в нелепом положении — толстый слепец, ведомый мальчиком, рычащий на недоумевающих прохожих. Самообладание, великое самообладание удержало его, и он молча продолжал идти, изредка подтягивая к себе на веревке своего поводыря. Фарина был его врагом; он также был известен под прозвищами: второй Уилкс, Освободитель, Щит народа. По мнению сэра Джона, он был просто негодяй. Он не должен отвечать на провокацию, не должен превращаться в толстого слепца. В свое время он стащит этого Фарину с его ящика из-под апельсинов. Однако голос прозвучал где-то за его спиной, и это доставило ему удовольствие. Среди негодяев и возмутителей спокойствия бытовало тихое подозрение, что сэр Джон только притворяется слепым. Это суеверное подозрение превращало его в некое всевидящее око, которое внушало страх. Сэр Джон не стремился лишить их этого заблуждения. Фарина был в городе, где-то здесь, высовываясь из, толпы то тут, то там, угрожая тем, чем он обычно угрожал. Достойный противник, но блюдо, которое он готовил, было на вкус сэра Джона чересчур сложным, переперченным. Оно было замешано на политике. Оно и вполовину не было столь аппетитным, как убийство. Кроме того, Фарина имел свойство вызывать у народа любовь, а это наводило сэра Джона на мысли о Генри.