Лоуренс Норфолк - Словарь Ламприера

— Это тянулось много месяцев. Год с лишним. Все выплаты были приостановлены. По-видимому, деньги шли через Рошель. В любом случае, они перестали поступать. В общем, Компания могла бы продолжать свою деятельность и сама, но дело было в прибылях. Может быть, они были потеряны. Может быть, нет.

— И Франсуа со своими компаньонами погибли во время осады? — перебил ее Ламприер.

— Все страшно запуталось, — сказала леди де Вир. — Осада сама по себе была ужасной. Французский король не собирался щадить их. Он хотел раздавить их полностью, уничтожить всех гугенотов, а город сровнять с землей. Ходили слухи о резне в окрестностях города, ужасные слухи… Англичане снарядили экспедицию — видимо, из религиозных соображений. Они ведь тоже были протестанты. Но экспедиция провалилась, а может, изначально была рассчитана на провал. Осада продолжалась до следующего, тысяча шестьсот двадцать восьмого года. Католики под руководством кардинала Ришелье выстроили что-то вроде стены в море, и тут Рошели действительно пришел конец.

— Город был взят?

— То, что от него осталось. Большинство рошельцев умерли от голода, а те, что еще оставались в живых, скоро последовали за ними.

— Их вырезали? — спросил Ламприер.

— Они покончили с собой… — Голос леди де Вир был холоден. — … чтобы не попасть в руки католиков.

— Но вы сказали, что Франсуа и остальным удалось бежать…

— Наверное, только им это и удалось. Я не знаю как. Это были находчивые люди. Но что-то случилось… что-то, мне кажется, произошло между ними. Дело было через несколько месяцев после падения Рошели, весной двадцать девятого. Выплаты по соглашению не производились вот уже почти два года. Лондонские участники считали, что их партнеры погибли. Томас, например, был убежден в этом. Но затем он второй раз встретил вашего предка. Не забудьте, они не виделись двадцать пять лет. Франсуа оказался в Лондоне, и встреча произошла там. Это очень странная история, судите сами.

Леди де Вир взяла из рук Ламприера растрепанную пачку бумаг и стала листать ее, переворачивая сразу по пять-шесть страниц.

— Он сделал запись об их встрече среди своих счетов, — говорила она, продолжая просматривать листы, затем всунула ему в руки всю пачку с открытой страницей. — Вот… — Она указала место, где начиналась запись Томаса де Вира. — Весна тысяча шестьсот двадцать девятого. Ламприер начал читать.

«Сегодня я стал самым богатым из когда-либо живших на земле людей или самым жалким нищим. Я еще точно не знаю, кем из них. Я повстречал человека, который однажды нашел меня в бедности и обременил богатством, и теперь он обещает сделать то же самое. Я говорю о Франсуа Ламприере, купце. Двадцать и еще пять лет прошли с того дня, когда мы познакомились, и с тех пор мы оба сильно изменились. Франсуа ходит с палкой, потому что нога его повреждена и никак не заживает. Он поседел, но внешность его по-прежнему не утратила выразительности, а речь его полна чудес и, я готов поклясться, правды, иначе я погиб, и семья моя, как милостыни, будет добиваться обеда у герцога Хамфри. Мы повстречались благодаря случаю, но как только оправились от изумления, сразу вступили в беседу и пообедали вместе говядиной и ветчиной. Тысячи вопросов смущали мой ум, но я удержал свой язык от бесполезной болтовни, и никогда еще терпение не было вознаграждено больше, чем когда речи полились из уст Франсуа, словно из лопнувшего пузыря, одна страшней другой. Он говорил об осаде и ее ужасах, так меня потрясших; его слова были такими живыми, а выражение его лица таким безумным, что я не желаю записывать его рассказы. Затем мы поужинали и распили бутылку негуса, и Франсуа поведал мне о злоключениях, преследовавших его с тех пор, как он бежал из обреченной Рошели. Он сильно повредил ногу и хромает; остался шрам. Его отправили в качестве посла к доброму герцогу Бэкингемскому и к английскому двору, но никакой пользы от этого для несчастных жителей осажденного города не было, потому что, как я знаю, герцог не прорвал осады, а когда вернулся обратно, Франсуа был с ним, притворившись, что покинул своих. Я спросил, оплакал ли он своих товарищей-купцов, ибо уже несколько месяцев миновало с той резни, и он ответил „нет“, ибо они до сих пор были живы, но, даже если бы они сгорели заживо вместе с остальными, он все равно бы ответил „нет“, ибо испытывал к ним такое же отвращение, как к птицам, пожирающим собственных птенцов, и даже большее. И все это было сказано в великом гневе и напоминало речи безумца. Но затем он успокоился и снова стал разговаривать как человек в своем уме. За месяцы, прошедшие после осады; он обосновался на острове Джерси. Он порвал со своими товарищами-купцами и стал их врагом. По какой причине, этого он мне не захотел сказать; говорит, что об этом знают духи Рошели и этого достаточно. Я не стал выпытывать, а рассказал ему о своих затруднениях, которые, однако, казались мелочью по сравнению с тем, что постигло его, ведь его жена и шестеро детей погибли. Франсуа воодушевился моим рассказом и заверил меня, что скоро я буду богаче всех на свете, за исключением его самого, ибо он заключил со мной соглашение и сдержит слово. Я думаю, он хочет нанести какой-то вред бывшим товарищам, тем восьмерым купцам, но сказал он лишь о том, чтобы пометить их бумаги, или о каких-то помеченных бумагах, со своим странным акцентом, и подмигнул. Я сохранил спокойствие, и мы заговорили о других вещах, а именно об этих нападках разных наивных писак на нашу Компанию. Когда я сказал ему об этом, мое негодование вызвало у него громкий смех, и мне показалось, что помешательство вернулось к нему, хоть и в другом, сардоническом виде. Я спросил его, как же получится, что мы станем богатыми, но он не ответил; так что верить ему или не верить — выбор за мной. Теперь уже поздно, я дома за своим маленьким письменным столом, и голова болит от выпитого вина и всех этих волнений. Пусть Господь направит меня в этом странном деле, пусть Он вразумит меня. Конечно, Франсуа — непонятный человек, но он мне не чужой. Я поверю ему. Таково мое решение».