Джоджо Мойес - Корабль невест

Неожиданно, очень некстати, он вспомнил свое последнее увольнение на берег и почувствовал себя страшно беззащитным, его захлестнула волна стыда.

— Мы все должны найти способ, — начала она, — загладить свою вину.

Ему хотелось крикнуть: и ты тоже?! Не ты начинала эту войну. Не ты несешь ответственность за ущерб, за оторванные конечности, за страдания людей. Ты здесь единственное светлое пятно. Ты заставляешь нас двигаться дальше. Из всех людей, из всех этих женщин, лежащих на палубе, тебе единственной не за что извиняться.

Возможно, дело было в неурочном часе или в ее обнаженных плечах, испускавших неземное сияние в тусклом утреннем свете. А возможно, в том, что он уже забыл, что такое нормальное человеческое общение, поскольку привык к казарменному юмору и напускной браваде. Ему хотелось открыться ей, распахнуть перед ней душу, чтобы она своим теплом и пониманием очистила его от грехов. А еще — крикнуть ее мужу, наверняка тупому и желчному человеку, который, должно быть, прямо сейчас, пока они разговаривают, подтягивая штаны, выходит с приятелями из какого-нибудь ближневосточного борделя: «Ты знаешь, каким сокровищем обладаешь?! Ты понимаешь?!»

У него в голове промелькнула сумасшедшая мысль облечь все свои мысли в слова. Но неожиданно краешком глаза он заметил появившегося на мостике капитана Хайфилда. Проследив направление его взгляда, она повернулась и увидела, что капитан отдает распоряжения двум офицерам. Хайфилд махнул рукой в сторону самолетов и выпрямился, когда они начали что-то быстро говорить ему в ответ. Судя по тому, что беседа велась на повышенных тонах, произошло нечто чрезвычайное.

Он непроизвольно отпрянул от Фрэнсис.

— Пожалуй, пойду выясню, что происходит, — сказал он.

И пока он шел, сделав целых двадцать четыре шага, чтобы присоединиться к остальным, он хранил тепло ее ответной улыбки.

Через несколько минут он вернулся.

— Они все пойдут за борт, — сказал он.

— Что?

— Самолеты. Капитан решил, что нам не хватает места. Он только что получил разрешение из Лондона сбросить их за борт.

— Но ведь самолеты в полном порядке!

Его голос вдруг прозвучал непривычно громко. Эта долгая-долгая ночь поймала его в свои сети, задушила в объятиях, а теперь, отпустив, переполнила эмоциями.

— Важные шишки, которые следят за выполнением договора по ленд-лизу, согласны. Но он… не из тех капитанов, что легко принимают подобные решения. — Он недоверчиво покачал головой.

— Но капитан абсолютно прав, — подумав, сказала она. — Все кончилось. И пусть их примет море.

И когда первые бледные лучи солнца омыли холодным голубым светом полуобнаженные тела женщин, те немногие из них, что успели проснуться, закутавшись в простыни, безмолвно наблюдали слипающимися глазами, как механики один за другим выталкивают самолеты к краю палубы. Очень тихо, чтобы не разбудить спящих, самолеты в последний раз повернули носом к небу — крылья подняты вверх, некоторые еще хранили шрамы и ожоги как регалии за воздушные победы. Они терпеливо ждали, пока зачитывали их технические характеристики и ставили в нужном месте галочку. А затем, покачавшись на краю палубы, совершали последний полет — самый короткий в своей жизни — и с тихим всплеском, подхваченные течениями Индийского океана, беззвучно уходили вниз, к месту своей конечной посадки на невидимом и незнакомом морском ложе.

Мой брат вернулся домой с английской невестой. Он превозносил ее до небес, расписывал как умницу и красавицу — словом, само совершенство… Но вместо этого мы увидели безобразную, чумазую, краснолицую, ленивую потаскушку, у которой не нашлось ни единого доброго слова о ком-то или о чем-то в нашей стране… И лично для меня день, когда иностранная шлюха вошла в нашу семью, стал днем скорби.

Письмо в мельбурнскую газету «The Truth». 1919 год

Двадцать второй день плавания

Дорогая мамочка!

Мне крайне тяжело писать это письмо, и я очень долго не могла к нему приступить. Но ты и без моих объяснений наверняка знаешь, что я думаю о своем поступке и как тяжело жить с такой тяжестью на сердце. Мамочка, я вовсе не горжусь собой. Я пыталась убедить себя, что все сделала правильно. Однако я до сих пор не уверена, кого в результате защищала: тебя или себя…

Мой любимый!

Пишу тебе это письмо со странным чувством в душе, поскольку понимаю, что, скорее всего, ты получишь его уже тогда, когда мы будем держать друг друга в объятиях. Но наше плавание затягивается, и вот теперь, застряв посреди бескрайнего океана, я отчаянно хочу установить с тобой хоть какую-то связь. Попытаться поговорить с тобой, несмотря на то что ты не можешь меня услышать. Наверное, по сравнению с теми невестами, которые легче переносят долгие дни абсолютной пустоты, мне не хватает самодостаточности. Но для меня каждая минута, проведенная вдали от тебя, кажется впустую потраченным временем…