Олег Красин - Дети Метро

Но вместо этого он сухо сказал:

— Бумаги в порядке, я сейчас подпишу.

Его слова прозвучали сугубо официально, совсем не так, как ему хотелось.

Катя, молча, протянула ручку. Он поставил свою подпись на двух экземплярах и взял себе один из них. Дело было сделано, можно уходить. Дальше агентство должно было организовать оформление покупки и всё, больше они могли не увидеть друг друга так близко. Могли встречаться только в метро, в одном и том же вагоне и вежливо кивать друг другу, как люди, когда-то оформившие совместную сделку, но малознакомые.

Пора было уходить.

Однако они оба задержались, не зная, что сказать друг другу и что сделать. Любое слово могло прозвучать фальшиво, а любое движение выглядеть искусственно. Курьезность ситуации для Максима состояла в том, что он, может быть, впервые, не знал, что ему делать. Ему не надо было просить номер её телефона — они сегодня созванивались и номер сохранился в адресной книге мобильника. Ему не надо было просить о встрече — они и так встретились. Всё, что хотел сказать, в чем признаться, можно было без помех сказать сейчас. И признаться тоже.

Они стояли и смотрели друг на друга. Время тянулось, казалось, бесконечно. Но так только казалось, а на самом деле, они стояли всего какое-то мгновение. Не дождавшись слов от Максима, Катя повернулась и медленно пошла к выходу, а Завьялов, потоптавшись на месте, двинулся следом, проклиная свою нерешительность. Он хотел сказать нужные слова, но язык словно прилип к гортани и перестал повиноваться.

Тем временем, девушка закрыла квартиру, вызвала лифт, и они поехали вниз, стоя вдвоем в кабине с чувством сохранившейся неловкости. Это чувство витало в воздухе.

Катя думала: «Вот, стоит и молчит. Боже мой, какой робкий! Неужели это всё, и теперь разбежимся? Может самой взять инициативу, предложить сходить в кафе, в «Шоколадницу»?»

Она посмотрела в зеркало, висевшее на стенке лифта, увидела отражение фигуры Максима, его лицо. Оно было мрачным, насупленным.

«Еще заплачет чего доброго, — подумала Катя, — ну, если гора не идет к Магомету, придется мне пойти к горе».

Дверцы лифта раскрылись, они вышли на улицу. Катя нерешительно остановилась возле подъезда, и Максим, подчиняясь какому-то внутреннему позыву, остановился рядом, словно ждал от неё последнего слова.

— Максим, не хотите сходить в «Шоколадницу» или «Старбакс»? — спросила с улыбкой девушка, — посидим, обсудим вашу покупку.

— Конечно, пойдем! — он засмеялся тем кротким смешком, которым люди часто скрывают смущение — а когда?

Катя насмешливо посмотрела на него — то слова не вытянешь, то вдруг сделался резвым, как жеребец.

— Я сегодня не смогу, мне надо сына будет забрать из садика, — сказала она, — а вот завтра после работы можно посидеть.

Говоря эти слова, она внимательно смотрела на лицо молодого человека. Катю интересовала реакция Максима на то, что у неё есть сын. Эта информация, словно лакмусовая бумажка, использовалась ею для проверки потенциальных кавалеров, но лицо Максима не выразило паники, оно было спокойным.

— Вы во сколько заканчиваете? Я за вами подъеду.

— Обычно в шесть. Но завтра, в пятницу, мы заканчиваем на час раньше.

— Отлично! Куда подъехать?

Катя на минуту задумалась и вспомнила, что недавно встречалась с Викой в «Старбаксе» на Китай-Городе.

— Знаете, за мной не надо заезжать, приезжайте сразу на Китай-Город. Неподалеку от входа в метро есть «Старбакс», там и посидим.

— Окей! Вас подвезти? Я сегодня на машине.

— Нет, спасибо, я живу в Ховрино, — сказала Катя и махнула рукой, показывая в ту сторону, где находился её район.

Максим хотел что-то еще сказать, но передумал, боясь спугнуть нечто недосказанное, личное, вновь возникшее между ними и повисшее в воздухе.

С некоторых пор Стас стал замечать, что Камо Карапетович общается с ним как-то не так, не как обычно. Стас ничего не мог сказать — внешне всё оставалось по-прежнему: те же приятные слова, те же жесты, связанные с проявлением уважения к нему, как к основному руководителю сети, другие маленькие знаки внимания, свойственные южным людям. Именно эта повышенная учтивость, которая, как знал Гусаров по опыту общения с кавказцами, не бывает случайной, натолкнули его на мысль, что Камо его подозревает. Подозревать он мог только в одном — в «левых делах», в несанкционированном бизнесе. А это означало, что Камо кто-то обо всём рассказал.

Подумав об этом, Стас расстроился и поделился своими мыслями с Максимом.