Валд Фэлсберг - Прокол (сборник)

«Сообщаю, что 27 марта сего года прервалось биение моего сердца. Выражаю соболезнование родственникам, друзьям и всем, кому оно нужно. Поздравляю своих недоброжелателей.

Прощание состоится 1 апреля в 16.00 в моем доме.

По-моему, текст хорош. В газетах появился уже во вторник. На Дашу можно положиться. Давно мы договорились, что сорганизуем похороны друг друга по-веселому. Однако, хорошо, что успел все сделать сам. Я не вправе нагружать такую ответственность на Дашу. Ей жить еще. Народ бы не понял такое. Нельзя веселиться на чужих похоронах. Только на своих. Или — если все знают, что веселится сам усопший.

На моих похоронах это будут знать.

Даша поместила и это:

«Жду на своих похоронах всех искренне желающих в последний раз погулять со мною. Иметь при себе корзинки с провиантом и одежду для пикника.

Маловероятно, что я протянул бы еще хоть месяц. Допустим, что для похорон годится и тринадцатое число. Но это — среда. Мне-то все равно, а как живым? Сплошные неудобства. Первое апреля самое веселое. Притом еще и пятница.

Жалко Дашу. Она единственная знала, что я умру. Первым. Летом стукнуло бы сорок пять. Все мои друзья старше.

Может ей и больно, что я умер в одиночестве. Как-то не хотелось рисковать мероприятием. Я уже два раза умирал, знаю, что не так уж это и забавно. Мне-то что, но ей вряд ли доставил бы удовольствие момент, когда я уже не соображаю, а некоторые скверные физиологические процессы… Эх! Так оно гораздо лучше. Я ей и мальчишкам оставил полный диск. Там и завещание, и указания по ходу похорон, и все остальное, что хочу сказать. Там нет ничего грустного.

Написал также и юридическое завещание. Никто не забыт, ничто не забыто.

Могла получиться осечка, когда копал. Но все прошло, как и было запланировано. Так никто и не обратил внимания.

Вообще-то нелегко давалось. Во второй раз ни за что бы не взялся. Три месяца назад вырыл бы два с половиной метра посвистывая. Сегодня боролся до полудня, теряя дыхание. Выгреб где-то метр девяносто. Ничего. Буду ближе к траве и птицам. Желтые песчаные стены потрясающе уютны. Да, своей могилой я доволен!

Памятником тоже. Заказал такой же, как у отца, деда и прадеда. Каменотес долго и странно смотрел на меня, услышав дату кончины. Но в подробности не вникал.

Все произошло, как предусмотрено. Первым Даше позвонил Женя. Потом Рудик. Они меня слишком хорошо знают, чтобы подумать, что это просто дурацкая шутка. После этого приехали Серега с Михой. Родственники отреагировали поздно. Может оттого, что объявление не было в черной рамке. А зачем его в рамку вставлять? Это бестактно — оформлять известие о собственной смерти столь скорбно.

Гостей собралось немного. Так надо. Приглашений никому не рассылали. Пришли Женя, Рудик, Серега, Миха, Мартин и соседский Влад. И еще кто-нибудь. Вместе с женами, Дашей и обоими мальчишками набралось человек двадцать. Достаточно.

Наконец-то, явилась и Анна. Одна, без мужа. Я сомневался — придет ли она. А почему бы и нет? Ведь когда-то мои друзья были и ее друзьями. Пора и Даше камни собрать. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Аня не переступала порог моего дома. Нечего им делить.

Я лежал в ободряюще светлом, лакированном деревянном гробу посреди сада. Мои ноги Даша закинула одну на другую, а руки скрестила за голову так, что локти лежали на краях гроба. Так я обычно сплю. Так я выгляжу непокойным.

Многие соседи даже и не знали, что сегодня у нас такое мероприятие. Никаких венков, похоронных лент и духовой какофонии.

Похороны дяди. Восемнадцать лет назад.

Он лежал посреди двора. Толпы гостей стояли в широком кругу, как на арене. Я — среди ближайших родственников у самого гроба. С усопшим поближе познакомился лишь в последние годы его жизни. Слишком поздно. Так мало успел от него перенять. Так много он взял с собой в могилу.

Слезы щекотали нос. Я судорожно смотрел вверх, чтобы не потекло по щекам. Некая баба, не знавшая его, профессионально рассказывала о нем остальным, которые его знали. И все невпопад. Хотелось ей врезать.

Тогда взвыли трубы. Мимо кассы, как всегда.

Мои веки задергались и пролили две слезы. Горло и щеки безнадежно сводило судорогой, через которую как неукротимый горный поток пытался прорваться смех. В голове загудело. Казалось, что ко мне обращаются взгляды всего амфитеатра.