Валд Фэлсберг - Прокол (сборник)

Желудок сводит судорога. Меня корчит на полу. Горло сжимают болезненные конвульсии.

У меня внутри ничего нет. Совершенно ничего . Лишь чуточка вязкой, мерзкой слизи.

Жила-была маленькая девочка. Росла она добрая да пригожая, скромная да неприхотливая, трудолюбивая да услужливая, бескорыстная да жалостливая. Жила она с мамой и папой, которые ее очень любили и лелеяли. Папа много работал, дабы всех прокормить. Мама дома хлопотала, дабы всем угодить.

Девочка много читала. Мама дочке песни-прибаутки напевала, папа перед сном сказки рассказывал. Растили девочку в житейской мудрости и добродетели. Не были они ни богатыми, ни властными, но жили дружно и не были несчастными.

А дочка в себе мечту лелеяла. Большую и далекую, лихую и недоступную. Стать сиротой. И испить до дна всю обетованную сиротам горькую чашу.

Чем росла девочка, тем созревала ее добродетель и разрасталась ее мечта.

И случилось так, что мама девочки упала в колодец и утонула.

Все плакали три дня и три ночи, потом папа привел молодую, красивую, злую мачеху, распластался на четвереньках под ее острым каблучком, и погрузилась сиротка в бездонную пропасть бед и мучений, столь заветную, желанную и чаянную.

И ни времени не прошло, откуда ни возьмись появилась добрая фея и прикрепила к стене убогой светелки сиротинушки ценник на добродетели.

И долго ли, коротко ли, прискакал на белом коне платежеспособный спрос на ее красу да нрав и щедро наградил золушку — за всё. За неприхотливость она была одета в атлас и осыпана золотом. За скромность она была удостоена престола и народного почитания. За трудолюбие она обрела сотню прислуги, дабы носили ее на руках и туда, куда сам король пешком ходил. За бескорыстие нищие изо всех уголков королевства отдавали ей последнее, что у самих за душой. За жалостливость злая мачеха плясала нагишом на торговой площади в раскаленных башмаках, пока дух не испустила.

— Ну, ты счастлива, наконец? — прямо с порога спросила добрая фея, сворачивая использованный прейскурант.

— Благодарствую! — смущенно потупила взор королевушка.

— Как же легко и приятно было с тобой работать! — вздохнула фея с облегчением. — До чего ж я устала от этих плаксивых золушей, что сами и пальцем ради себя не пошевелят! Только подавай им всё готовым! Как-то раз сорвала я с одной туфлю для приманки, а она даже не удосужилась искать ее и объявиться. Пока силой не ухватила бедняжку, сотни недалеких красавиц успели ноги себе покалечить, жизнь испоганить — а той всё равно, это ж злые родные дочки.

— Да, папа меня всегда учил не ждать даров от жизни.

— Да и мамочка твоя была золотце! Не слишком ли жестоко было столкнуть ее вниз головой в колодец? Есть же более милосердные способы. Вот сейчас, скажем, можешь делать, что пожелаешь — сжигать да четвертовать, ан нет: лишь гильотина дымится…

— Ах, благодетельница моя, — сиротинушка нежно стерла с лица земли непокорную слезу. — Королева-то вольна расчищать себе путь милосердно. А кто же сироте-самоучке плаху даст! У меня и было-то всего, что мамочкино наставление: лиха беда начало…

Второго сына я сделал по пьяни.

Мы с Яной весело возвращались с тусовки, шутили и хихикали, обсплетничали друзей, обвосхищали себя… Атмосфера стояла сердечная. Такая у нас уже весьма давно случалась только под градусом.

Спиртное сближало. Однако мы сопивали все реже. Чаще я это делал один. Яна не имела привычки выслеживать, почему я возвращаюсь домой под утро. Без этого качества ее мы бы вообще не сошлись, ибо секс с одним человеком навеки я сам не предлагал, а левый шаг Яны вообще приветствовал бы как положительный поворот. Увы, ночные дежурства на работе или бегство от очередного скандала заполнить аферами мне не удавалось: голод я утолял в бесплодном хмеле.

Но в тот вечер Яна оказалась приветливой.

До нее я был самоуверенным плейбоем, умеющим осчастливить любую женщину — от робкой девственницы до перенасыщенной плейгерлы. Невинность Яны, перевалившая уже за четверть века, меня не спугнула: выдержавши столько нападок, она сломилась именно об остроту моих голов, укрепив веру, что моей миссией и впредь будет заливать свет в ее половую тьму. Но Яна вылилась в тяжелейший провал моей жизни. В течение шести лет супружества не прикоснувшись к тому даже рукой, не говоря уже о рте, она сокрушила вдребезги мои страшнейшие асексуальные кошмары.