Кихару Накамура - Исповедь гейши

В танцевальном театре «Симбаси», когда, как мне помнится, шла пьеса Ханаяги Сётаро, мы посетили дневной спектакль. После того как опустился занавес, сын спросил меня:

— Это конец?

— Да, это конец. Вскоре начнется вечернее представление, зрители уже ждут на улице. Поэтому нам нужно уходить.

— Я хочу еще посмотреть, — заныл он, а в фойе стал плакать. Дежурившие там женщины поспешили к нам.

— Ну что ты, малыш, представление ведь закончилось. Утомительно вынести это детям, — понимающе успокаивали те его.

— Нет, я хочу еще посмотреть.

— Он плачет оттого, что ему не терпится увидеть и вечернее представление, — объяснила я, а дамы воскликнули:

— Малыш плачет оттого, что не может посмотреть вечерний спектакль. Многообещающее начало, не так ли?

После этого он стал любимцем всех служительниц фойе.

В отличие от других детей мой сын был помешан на театре. Кроме того, он очень хорошо рисовал. А то, что он рисовал, позволяло говорить о его необычной впечатлительности, и я полагала, что он непременно станет художником-декоратором. Однажды мы вместе навестили Ито Кисаку. В первой части я уже говорила, что причисляю Ито Кисаку к величайшим гениям Японии. Теперь я страстно желала определить сына к нему в ученики.

Кисаку дружелюбно расспросил малыша, нравится ли тому театр. Затем он показал ему эскизы декораций и немного поговорил с ним. То, что он обращался с ним, как со взрослым, похоже, радовало моего сына.

— Когда ты окончишь среднюю школу, сразу же начнешь заниматься у меня. Театральному художнику нужно начинать как можно раньше и учиться всему на лету. — Он тепло посмотрел на моего сына.

Если бы Кисаку не умер и взял бы его, как обещал, после средней школы к себе в ученики, тот, конечно, не был бы сейчас служащим, а стал бы выдающимся художником-декоратором, чего я так хотела.

Но вернемся к зарождению стриптиза в Японии. В перерывах между действиями пьесы «Оюки Морган» выступали стриптизерши. Был там и лилипут Соратоби Косукэ. Его отличали хорошенькое личико, маленькие руки и ноги. Ростом он был с моего сына, иными словами, походил на пяти-шестилетне-го ребенка, хотя самому было двадцать два или двадцать три года.

Мой сын, похоже, принимал его за своего одногодка. Будучи очень доверчивым, он спросил стоявшего рядом в своем крохотном смокинге Соратоби Косукэ:

— Как тебя зовут?

— Разве ты не знаешь? — снисходительно сказал тот.

— Сколько тебе лет? — спросил затем мой сын.

— Я старше тебя. Но пока холост, — уязвленно заметил Косукэ.

Моего сына, похоже, удивил этот необычный ребенок.

Когда на следующий день я вернулась из магазина, то он сидел напротив моей бабушки и плакал. Стоило мне войти, как они оба бросились жаловаться мне.

— Коти-ба сказала, что я лгун, — ревел малыш. Поскольку у нас было две бабушки: моя мать и моя бабушка, это доставляло определенные хлопоты, и все начали величать мою бабушку Коти-ба. Мою же маму звали Мама-ба.

— Малыш говорит одни небылицы, — теперь стала жаловаться моя бабушка.

Оба были страшно взволнованы.

— Что случилось? — поинтересовалась я.

— Я рассказал ей, что видел совсем голую девушку со сверкающими бабочками на попе. А она говорит, что я вру, — рыдал он.

— Ложь сродни воровству. С этого все начинается. Он пугает меня тем, что столь бесстыдно врет. Представь. Ведь вы вчера ходили в «Тэйгэки». Не верю, чтобы там выступали голые девушки с бабочками на заднице, — всхлипывала моя бабушка.

Она была 1863 года рождения, и подобное ей просто не могло прийти в голову.

Целых два часа я объясняла ей связь между стриптизом и театром «Тэйгэки» и пообещала еще этим месяцем сводить ее туда. На этом инцидент был исчерпан.

В 1952 году господин Синохара из журнала «Тю-окорон» попросил меня написать туда статью. Она появилась в майском номере под названием «Признания одной говорящей по-английски гейши» и была подписана псевдонимом Юри Харуми.

Сегодня высокопарно говорят о «представи-тельственной гейше» и «космополитической гейше». Я некоторым, образом выступала в подобной роли. После своего состоявшегося в 1933 году дебюта в Симбаси я проработала гейшей до 1941 года. Затем грянула война, а по ее окончании я продолжала это свое занятие еще примерно два года. В общей сложности получается десять лет.

Посетители, которые бывали в Симбаси до войны, иначе говоря, зарубежные туристы, как правило, на деньги не смотрели. Но вот после войны произошел наплыв иностранных клиентов, не отличающихся ни образованием, ни воспитанием и свысока смотрящих на нас, тогда как довоенные посетители были неизменно учтивы с нами. Разумеется, мы обязаны были печься о благе своих гостей, и эти образованные, воспитанные люди старались не доставлять нам никаких неприятностей. Разница между довоенными и послевоенными иностранными гостями и заключается, пожалуй, в том, что первые уже были обеспечены средствами, тогда как вторые еще должны были их заработать.