Бен Окри - Голодная дорога

Какое-то время Мадам Кото ничего не говорила. Затем, ткнув в папино плечо толстыми пальцами, спросила:

— Что с тобой случилось?

Папа уставился на нее, не узнавая. Она снова ткнула его. Он издал какой-то писк. Она повернулась ко мне. Затем осмотрелась вокруг и выпрямила спину.

— Так, значит, никто не хочет со мной разговаривать? — спросила она внезапно. — Что плохого я сделала каждому из вас, что все вы замолчали, когда я вошла, а? Я украла ваши деньги? Или я сожгла ваши дома? Или же я ваш лендлорд?

Наступила пауза. Затем кто-то промолвил:

— Вы слишком гордая.

— И вы поддерживаете ту партию, — сказал другой человек.

Снова наступила пауза. Никто ничего не говорил. Тишина словно ожидала ее реакции. И долго ждать не пришлось.

— Вы просто все завидуете! — ответила она. — И никто из вас не может меня ни в чем упрекнуть.

Она встала. Она начала жестикулировать, размахивая руками налево и направо, но Папа в кровати издал непотребный звук. Мадам Кото остановилась. Она поправила набедренную повязку, явный знак, что с нее достаточно и ей пора уходить. Напоследок она сказала Папе:

— Я услышала, что ты заболел и пришла повидать тебя. Все мы — люди. Мы — соседи. Твой сын помогал мне. Я принесла тебе кое-какие подарки. Я не хочу ссориться с тобой. Эта земля слишком маленькая для людей, чтобы они еще забывали про то, что все они человеческие существа. И это касается тех людей, которые замолчали, как только я вошла в комнату, они еще увидят, из чего я сделана, они еще узнают, кто я такая.

Она грубо взяла сверток из рук своего охранника и положила на стол.

— Я буду молиться за то, чтобы ты поскорее стал сильным, — сказала она и вышла из комнаты.

Мама пошла за ней. Я слышал, как они разговаривают в коридоре. Людям, собравшимся в комнате, было явно не по себе. Папа начал строить им рожицы. Повисла долгая тишина. Папа продолжал гримасничать, и его лицо с синими кровоподтеками и зелеными ранами выражало его чувства набором бессмысленных рожиц. На самом деле он очень страдал. Один из посетителей сказал остальным, что пора собираться. Но никто не двинулся. Мама все еще разговаривала в коридоре с Мадам Кото. Собравшиеся посетители оставались на местах. В тишине. Когда Мама вернулась, с раскрасневшимся лицом, собрание тут же разошлось. Один за другим люди уходили, оставляя свои скромные подарки.

На шестой день, когда Папа едва пошел на поправку, к нам зашел слепой старик засвидетельствовать свое почтение. На нем была яркая желтая рубаха, красная шляпа с перьями на полях и синие очки от солнца. Его вел за руку молодой человек. Старик сел на папин стул. Он принес с собой инструмент.

— Когда я услышал, что ты болеешь, я взял с собой аккордеон, чтобы сыграть для тебя, — сказал он наводящим страх голосом.

Папа простонал. Мама принесла старику огогоро, он сотворил либацию, залпом выпил алкоголь, как пьют на жаре легкие напитки, и принялся играть на аккордеоне с поразительным рвением. Он то и дело поворачивал взгляд в мою сторону, словно требуя от меня аплодисментов. Он играл упоенно, вне себя от счастья. Он играл самую ужасную музыку, которая только может исходить из самых жутких уголков сознания человека. Он оглушил нас непередаваемым сказочным уродством своей музыки. Наша плоть ходила ходуном и содрогалась от этого шума. Мамино лицо стало дергаться. Я, не переставая, ерзал на стуле. Странный запах, как от гниющего трупа или большого животного в предсмертной агонии, распространялся от его музыки и заполнял комнату. Это было поразительно. Папу крутило в таких спазмах, словно эта музыка причиняла ему больше страданий, чем все неземные удары прославленного Желтого Ягуара. Мама открыла дверь и окно, чтобы выпустить из дома музыку. Вместо нее в комнату вошел гнилостный воздух поселения. Папа старался подняться и сесть на кровати, дрыгая ногами, борясь за то, чтобы выйти из утробы адской музыки, как будто находился в пространстве, слишком маленьком для своего духа и тела, которые все увеличивались в размерах. Ведя борьбу, он стонал, почти плакал, потому что музыка причиняла ему жуткие страдания. Старик снова повернулся ко мне и заиграл еще громче свою страшную музыку. Папа застыл как пораженный, неспособный двигаться, обессиленный тщетными попытками подняться. Внезапно старик прекратил играть. Папа тяжело повалился на кровать. Старик сказал:

— Сколько рождений переживает человек в одной жизни?

Он хихикнул, посмотрел на меня и продолжил играть с тем же необузданным жаром. Затем кто-то вошел через дверь, приведя с собой призраков, воспоминания и магическую мимолетную улыбку. Я поднял глаза, и меня ослепила вспышка. Это был фотограф. Он только что сделал снимок. Он спешил к изголовью Папы. Он произнес краткую речь, выразив наилучшие пожелания и надежду на скорое выздоровление. Папа не узнал его. Фотографа это не смутило. Он взял папину руку и потряс ее в рукопожатии. Папа строил рожи. Фотограф сделал еще один снимок. Вспышка ранила Папу, и он простонал. Фотограф, набрасывая на себя ореол тайны, сказал: