Наталия Вико - Шизофрения

— Как что? Клад!

— И что там? Золото, бриллианты? — в голосе Вадима послышались смешливые нотки.

— В том-то и дело, что не знаю. Открывать нельзя, а то все пропадет.

Молчание на другом конце телефонной линии свидетельствовало — собеседник размышляет.

— Стухнет, что ли? — спросил оннаконец. — Так ты не жди, сразу съешь или в холодильник убери, — хмыкнул он.

— Да ну тебя, Вадька! Я серьезно.

— И я серьезно. Если одна сразу съесть не можешь — друзей в гости пригласи. Меня, например.

— Ты об эту шкатулку зубы обломаешь!

— А-а! Так там шкатулка.

— А я тебе что говорю! Шкатулка, которую открывать нельзя.

— Не бери в голову, Сандрочка, привози, у нас в шестой палате «медвежатник» под психа косит.

— Я же говорю — открывать без ключа нельзя, потому что все содержимое пропадет.

— Это ты в инструкции пользователя прочитала? – язвительно поинтересовался Вадим.

— НФР сказал.

— А НФР это…?

— А, шизофреник один! А может мошенник. Я его исследую.

— А-а! — понимающе протянул Вадим. — Слушай, Сандрюсь, может тебе все же обратно… к нам… на работу. Витаминчики поколем, а? — было слышно, что он с трудом сдерживает смех.

— Зараза ты, Вадька! Вот в Египет съезжу и… уволюсь!

— Сандрочка, прости! Прости меня неразумного! Не увольняйся! — запричитал он. — Не губи отечественную психиатрию! — все же не выдержал и рассмеялся. — А если честно, Сандрюся, — уже серьезным тоном продолжил он, — я скучаю. Очень. Вчера тебя увидел — и понял. Привык каждый день видеть…

– Устойчивые привычки, Вадюша, верный признак старения, – насмешливо сказала она…

…«Итак, — отключив мобильник, Александра взяла рукопись, — что же мы будем сегодня читать по воле „хорошего человека“»?

Дождь моросил второй день подряд, замазывая угрюмый город и мрачную Темзу серыми водяными разводами. Холодный ветер пронизывал улицы и переулки, тщетно стараясь сдуть тяжелое облако, опустившееся на землю. Тусклый свет газовых фонарей подрагивал синеватыми бликами на мокрой брусчатке. Изредка то здесь, то там из туманной дымки неожиданно возникали тени прохожих и тут же исчезали, будто растворившись навсегда. Чуть ссутулившийся человек был под стать теням — руки и ноги казались длиннее, чем требовалось для высокой худой фигуры, раскрытой для порывов ветра не застегнутым широким плащом, который, очевидно, пребывал в недовольстве от столь небрежного к себе отношения и потому норовил сползти то с одного, то с другого плеча. Подойдя к угловому дому на перекрестке, человек поднял голову и, присмотревшись к номеру, подошел к двери, тщательно вытер ноги о зеленый ворсистый коврик, несколько раз постучал скобой дверного молотка о железную пластину, подождал немного, затем постучал снова, уже громче. Послышался лязг отодвигаемого засова, и дверь распахнулась.

— О, наконец-то, Владимир! — воскликнул открывший дверь мужчина лет тридцати с рыжей курчавой головой и пронзительно-синими глазами, с радостной улыбкой раскрывая объятия. — Я уж мыслил, не придешь сегодня.

— Не обессудь, Саша, засиделся в библиотеке, счет времени потерял, — смущенно улыбнулся гость, перешагнул порог дома, воздух которого был пропитан терпким запахом благовоний, и с удовольствием стянул с плеч мокрый плащ. — Я сам, признаюсь, сконфужен и…

— Да я все понимаю, — усмехнулся курчавый. — Библиотека Британского музея — ловушка для русских умов. То ли она им служит, то ли они подпитывают ее своими мозгами, — он принял плащ и повесил на вешалку. — Иди же, ждут тебя, — указал рукой в сторону лестницы на второй этаж.

Лицо вошедшего отразилось в круглом массивном зеркале, и он невольно встретился глазами с собственным отражением: длинные прямые волосы почти до плеч, нос правильной формы, чуть изогнутые, будто в капризной гримасе, губы, полуприкрытые темной полоской усов, выразительные глаза под густыми бровями. Отражение глядело настороженно, словно и не было двойником, а напротив, само присматривалось к новому лицу.

— Идем же, — повторил курчавый, легонько подталкивая гостя к лестнице.

Они поднялись наверх, прошли по коридору, освещенному масляной лампой, и оказались в небольшой комнате, посреди которой за небольшим круглым столиком на высокой ножке, заставленном свечами, сидела седая женщина в темно-синем шелковом одеянии. Движение воздуха заставило огоньки свечей дрогнуть, и они с легким потрескиванием принялись перешептываться друг с другом: «Приш-шел. Приш-ш-шш-ел…»