Наталия Вико - Шизофрения

— Кузенька, ты что? Его дом десятки миллионов стоит. В хорошем месте. Прямо на горе. Вид на бухту.

— Цена роли особой не играет, — небрежно бросил Кузя. — У нас в стране с доходами все в порядке. Нефть из скважин бьет, лес растет. Даже за долги СССР уже рассчитались. А ты откуда знаешь про вид из дома? — вдруг озаботился он.

— Фотографии смотрела, — улыбнулась Александра. — Как потенциальная дочь должна же я была с наследством ознакомиться?

— Да ладно тебе, — махнул Кузя рукой. — За меня замуж выходи — никакие фотки не понадобятся. Все будет… натуральный чистый продукт.

— Ты мне, Алексей Викторович, Рогожина напоминаешь, — усмехнулась Александра.

— Какого Рогожина? — напрягся Кузя. — Из Госдумы что ли? Так вроде там Рогозин.

— Купца, который Настасью Филипповну за сто тысяч покупал.

— О, господи! — лицо Кузи расслабилось. — А ты б меня, конечно, хотела князем Мышкиным видеть? Прошло, Сашенька, время иисусообразных поклонников. Другое сейчас время, когда самое обидное для человека услышать, что он обыкновенный, смиренный, бедный и, не дай бог, еще и честный.

— Так это ж всегда так было, Алексей Викторович! И во времена Достоевского и до него. Человек порядочный и совестливый — лакомый кусок для подлеца. Вот почти всех и сожрали.

— В глубинке еще есть, — благодушно сказал Кузя и потянулся.

— Вы для этого туда дороги новые прокладывать собираетесь? — усмехнулась Александра.

— Ну, ты и язва! — он с усмешкой покачал головой.

Александра нахмурилась.

— За это тебя и люблю, — поспешно добавил он. — За неординарность и непредсказуемость. Когда ж под венец пойдем? А то ремонт в квартире полным ходом идет. Новая бригада теперь работает, а не те шаромыжники.

— Кузенька, мы ж договорились, пока в вопросе о моем окольцевании — пауза.

— Ну почему? Ты ж видишь, я больше не ревную, — состроил он благостное и смиренное выражение лица.

— Вижу, как врач, что сдерживаешься. А накопление энергии без выхода, сам знашь, к взрыву привести может.

— Ну, и когда ж мой испытательный срок закончится? — насупился Кузя.

— Это, Алексей Викторович, мне решать, — строго сказала Александра.

— А что у тебя с мобильником? — решил он сменить тему. — Два дня дозвониться не мог, — спросил подозрительно, видимо решив, что раз уж испытательный срок неизвестно когда закончится, то можно чуточку поревновать.

— Потеряла я его, Кузенька. И вообще, номер хочу поменять.

— Зачем? — насторожился он.

— Достали поклонники. Просто задолбали!

— Тогда правильно решила, — расплылся Кузя в улыбке, предполагавшей, что уж он то точно в эту группу не входит. — Кстати, хотел тебя вечером в ресторан пригласить в Крылатском. Праздник все же. Октябрьской революции. Там повар — француз. «Фуа-гра» так готовит — пальчики оближешь!

— Это если руками есть, — хмыкнула она.

— Но думаю, — Кузя задумался, — не буду тебе сегодня мешать. Отдохни, пожалуй, с дороги, — все же решил подстраховался он от попадания в категорию «задолбавших». — Кстати, мои ребята из службы охраны твой дом посмотрели и предлагают на охрану поставить. Рольставни сделать, датчики по периметру. Не возражаешь?

— Прослушку еще поставить… — добавила Александра.

— Какую прослушку? Зачем прослушку? — заволновался Кузя. — Мне что ж, в твоем доме тоже молчать, что ли?

— Да у меня в доме ничего ценного нет, — сказала Александра.

— Все так считают, пока не потеряют, — глубокомысленно сказал Кузя. — И потом, самое ценное для меня — ты сама…

Ночью дождь, бесконечный, как бразильский сериал, тоскливый, как воспоминание о несчастной любви и безысходный, как поздняя осень, не закончился. Отбивал меланхоличную дробь по крыше дома и оконным отливам, унося мысли в прошлое. Александра долго не могла уснуть. Вспомнила похороны отца, проходившие в такой же промозглый день три года назад, отчего снова противно до боли сжалось горло и стало трудно дышать.

«На лицах покойных, лежащих в гробу, читаются их предыдущие жизни», — пришли ей тогда в голову неожиданные строки.

И действительно, отец — с заострившимися чертами сухого лица и горделивым, ставшим как будто больше носом, был тогда похож на фараона или жреца. Именно такими она их себе представляла — величественно-спокойными в осознании вечной мудрости, недоступной простым смертным. Она чувствовала в тот момент, что отец все еще где-то здесь, совсем рядом, такой близкий и уже такой непреодолимо отдалившийся от всех, кто его знал и любил. И от нее тоже. И теперь ей одной придется до конца собственной жизни вести бесконечные разговоры с ним за себя и за него, сожалея о том, что не все успела сказать и услышать в спешке и мелочной суете обыденности. Вечный неумолимый круговорот, из которого никто не смог вырваться, и каждый стоит в очереди, ожидая, когда наступит его черед отчитаться перед самим собой за прожитую жизнь. А как здорово было бы пообсуждать с отцом то, над чем она сейчас работает и все те события, которые ворвались в ее жизнь. У отца всегда был нестандартный взгляд на вещи. Наверное, это и помогло ему стать большим ученым.