Наталия Вико - Шизофрения

— Ой, а дверь чего это заперла? — проблеял несчастный.

— Потому что я вас сейчас уничтожать буду, — сообщила Александра, в голосе которой не было злости. Была лишь неотвратимая спокойная решимость терминатора.

— А что случилось? — Иван Фомич сделал брови домиком, поспешно убрал в ящик стола массивную ониксовую пепельницу и вжался в кресло. В его нежно-голубых глазах застыло искреннее удивление.

— …морально, — уточнила Александра, с сожалением провожая взглядом увесистый предмет. — Милейший Иван Фомич, — почти прошипела она. — Я просила, и вы обещали меня лишний раз не отвлекать. Я сбежала из Москвы с ее бессмысленной суетой и телефонными звонками, чтобы ра-бо-тать.

Иван Фомич понимающе кивнул.

— Когда у меня появится желание поучаствовать в коллективных мероприятиях или пообщаться с кем-нибудь, я сама позвоню, или зайду. Но не трезвоньте мне с утра пораньше и не направляйте гонцов! Не зовите туда, куда я не должна, не могу и не хочу ходить. Убедительно вас прошу.

На лице Ивана Фомича отразилась мучительная борьба между понятиями «коллективный долг» и «индивидуальная свобода».

— Ну, что мне, уезжать отсюда? — с горестным выражением лица вздохнула она, вспомнив, что в отношениях с мужчинами слабая женщина сильнее сильной. — Так я уеду. Прямо завтра. Хотя совсем не хочу уезжать.

— Нет! — он подскочил, вскинув руки. — Обещаю, Александра Юрьевна. Мы вас беспокоить не будем. Никто. Никогда. Работайте по индивидуальному плану.

— Спасибо, — кротко проговорила она. — Я буду чрезвычайно признательна, — направилась к двери.

— И мы еще будем гордиться… — он попытался вскарабкаться на любимого конька.

— Иван Фомич… — укоризненно сказала Александра, приостановившись.

— Все-все… Идите-идите… Я понял… — обнадежил он гостью, любовно поглаживая каменную пепельницу, снова выложенную на стол…

… «Не беспокоить!» — надписи на русском, английском и французском языках, сделанные Александрой красным фломастером на белом листе бумаги, должны были вместе с обещанием Ивана Фомича стать охранной грамотой, защищающей входную дверь квартиры.

«Ай, шайтаны! Ай, подлецы! — приговаривал Соловьев, отряхивая испорченную шляпу и провожая взглядом всадников, прихватившим с собой его пальто, сюртук с кошельком и трость. — И что же теперь? — он глянул на багряный солнечный диск, уже разрезанный пополам острой кромкой горизонта. — Обратно до города верст двадцать. В темноте не дойти. Придется здесь заночевать, — он обошел постройку, нашел вход и заглянул внутрь, обнаружив там такой же песок как снаружи — только с мелкими осколками камней и глиняных черепков. — Но хотя бы ветер не так продувает, — решил он, опускаясь на песок и обхватывая себя за плечи. «Ас-сабр гамиль» — «терпение прекрасно», — вдруг вспомнил еще одну запись из своего блокнотика и рассмеялся. В трудную минуту он любил посмеяться над собой. — Что за прелесть такая — оказаться одному, без сопровождающих, посреди египетской пустыни! Кому еще посчастливится испытать подобное?»

— Посчастливится испытать, — проговорил вполголоса, восторгаясь величием русского языка, легко позволившего соединить слова «счастье» и «пытка» применительно к одному человеку и так безупречно точно отразить его нынешнее положение…

…Южная ночь пришла совсем быстро. Соловьев лежал на спине на еще теплом песке, подложив руки под голову, и вглядывался в вытканное бриллиантовой россыпью небо: Млечный Путь, похожий на небесное отражение Нила, три звезды пояса Ориона, Луну, плывущую по звездному небосклону и понимал, что это — не Луна, а небесный маяк, указывающий дорогу обратно исчезнувшему за горизонтом солнцу. И вдруг ощутил, что его беспокойный, издерганный внутренний мир, который и не мир вовсе, а война с самим собой: с желаниями и страстями беспокойного тела, замер в убаюкивающих объятьях пространства, где все гармонично, все — на месте и к месту: небо, звезды, луна, бледные волны дюн, любовно созданные Природой, а он сам — крошечное существо, которое несется вместе с этим пространством в неизведанное будущее. Он лежал, дыша тишиной и ожидая необычного. И если не свою Богиню, то хотя бы — седовласого старца в белых одеждах из верблюжьей шерсти и суфийском колпаке, познавшего уж если не истину, то хотя бы правду о нашей быстротечной жизни и ее смысле. Вопросы «кто я?» и «зачем пришел в этот мир?» снова появились сами собой. Но ответ на эти вопросы он не искал мучительно. Как озарение вдруг осознал: «Я — частица этого мира и Вселенной. Я пришел для того, чтобы быть его частицей и познавать целое. Счастье в познавании, единении и гармонии. Я — микрокосм. Часть мироздания. Не тварь с животными инстинктами, а божественное творение с разумом, душой и духом. И здесь в Египте — колыбели истории — я непременно найду нить, которая через развалины и могилы настоящего непременно свяжет первоначальную жизнь человечества с новой жизнью, которую я ожидаю. Здесь я непременно узнаю, существует ли основавшая новый мир вселенская религия, — могучее дерево, стряхивающее с себя иссохшие и бесплодные ветви под порывами свежего ветра новой философской мысли. Но то, что я знаю точно — утром солнце снова взорвет линию горизонта, знаменуя победу света над тьмой! Но утра надобно еще дождаться», — он поежился и крепче обхватил себя руками, чувствуя, как холод, прокравшийся из пустыни, пробирается под его тонкую рубашку. Сел, обхватив колени руками. Потом встал, сделал несколько приседаний, похлопал себя ладонями по плечам и снова лег, уже на бок, свернувшись калачиком. Все равно знобило. К тому же по щеке проползло какое-то насекомое, а за ним — другое. Он подскочил и принялся отряхиваться. Опустился на колени и стал копать песок, отбрасывая его в стороны. Выкопал углубление и улегся в него. Показалось, что так стало теплее. Он еще надеялся уснуть. Однако уже через несколько минут понял, что даже задремать в таком положении, лежа на холодном колючем песке — невозможно. Снова лег на спину и уставился в звездное небо, раскинувшее над ним переливающийся роскошный шатер.