Дина Рубина - Озябшие странники

— Ну, вот, — сказала сестра, деловито опустив его на тахту, снимая резинку и отщелкивая единственную застежку.

Вам приходилось видеть когда-нибудь, как скрипачи и альтисты вынимают инструменты из футляров? Как нежно и крепко охватывает кисть руки гриф инструмента? Похожим движением достают из люльки младенца, придерживая голову на слабой шейке…

Описав в воздухе плавную дугу, вытянутой рукой Вера продемонстрировала сильные линии его хрупкого и одновременно мужественного тела.

— Ель! — объявила она, являя нашим взорам верхнюю красноватую, с медовым отливом деку.

Мы затрепетали.

Она сделала вращательное движение кистью руки, альт оборотился, показав более светлую, с перламутровыми бороздами света под слоем лака спину.

— Клен! — провозгласила Вера. Мы пали ниц.

Затем долго молча и почтительно любовались черными колками, отполированными чьими-то пальцами, изящно вытянутыми эфами, аккуратным подбородником, пробовали канифольную шершавость струн…

Тогда я впервые в жизни подумала, что сокрушительный провал в моих отношениях с музыкой, вполне вероятно, был обусловлен неверным выбором инструмента. Может быть, я вообще струнный, а не клавишный человек? И даже не смычково-, а щипково-струнный? Может быть, ухо мое тоскует по долго замирающему звуку тронутой струны, а левое плечо всю жизнь ждало легкой тяжести альта или даже тяжелого изгиба арфы?

В прорези эфы мы углядели внутри хрупкого тела альта наклейку: «Мастер Георгий Шуб. Алма-Ата. 1973 г.».

— Да… — сказал мой муж. — Не Генуя. И не Кремона.

— А какая тебе разница? — спросила сестра. — Звук прекрасный.

Она держала альт как балалайку и пощипывала струны.

— А смычок? — спохватилась я.

— Смычок — это отдельное предприятие, — сухо возразила сестра. — Это еще несколько тыщ. Могу устроить. Хотите?

Она достала свой собственный смычок, провела им по струнам, извлекая один за другим сильные волнующие звуки — обрывки известных скрипичных пьес.

— Какой огромный… — пробормотала я почти благоговейно. — Альт-акселерат…

Было в его теле нечто освобожденное, устремленное вдаль, я бы даже сказала — улетное. Возможно, из-за отсутствия смычка, — ибо любая трость, занесенная над чем бы то ни было, всегда становится палкой надсмотрщика…

Вскоре моя сестра покинула Россию. Она уезжала в Израиль через Польшу, поездом, захватив с собой только скрипку и небольшой саквояж. Ее сын, мой единственный племянник Боря, должен был приехать позже, когда она там «встанет на ноги». Хотя, на мой взгляд, Боря — даже когда был маленьким — стоял на ногах гораздо уверенней своей мамы. Его всегда отличал вдумчивый и несколько иронический взгляд на окружающих.

Однажды (ему было года четыре) моя сестра обмолвилась, что я сижу в доме творчества.

— Что это — дом творчества? — спросил мальчик.

Моей сестре некогда было вдаваться в эту совершенно неинтересную тему, и она сказала:

— Ну… это такое место, где писатели творят.

— Что творят? — насторожился Боря.

— Что хотят, то и творят, — легко ответила его торопливая и занятая мама.

— Что хотят — творят?! — потрясенно переспросил Боря. — Они там на ковер какают?!

Очевидно, подобное действие в Борином воображении было проявлением высочайшей духовной свободы.

Когда он вырос, его замечательно устойчивый характер явил еще одну привлекательную черту — невозмутимость и доброжелательное приятие всех сумасбродств близких.

Словом, Вера уехала и стала слать из Израиля восторженные письма. «Какое это счастье, — писала она, — жить в своей стране и чувствовать себя равной со всеми…»

У нас еще оставалось немного денег — заплатить в ЖЭК за ремонт квартиры, которую мы оставляли государству. Иначе нам не давали справку — заветную индульгенцию, без которой в те годы евреев не отпускали босых по миру.

На вывоз альта — нашей главной надежды и достояния — тоже требовались разные документы; его, как заключенного, щелкали и в фас и в профиль, к нему прилагалась официальная бумага, мнение компетентной комиссии министерства культуры. Помнится, в очередях министерства я с трепетом ожидала отказа на вывоз такого высокоценного инструмента. Однако советские чиновники довольно легко и равнодушно выпустили эту птицу на волю…

Моя милосердная память, которая всегда в тяжелые минуты закрывает мне глаза теплой ладонью, во время всей таможенной процедуры в Шереметьево приоткрыла щелку лишь на те несколько минут, когда таможенники в лупу дотошно осматривали альт и фотографии с него.