Дина Рубина - Озябшие странники

— Они купили все картины… — сказал он, глядя на меня поверх сидящих гостей.

На диване лежал открытый кейс, весь заполненный аккуратными толстенькими пачками денег. Одни пачки лежали вдоль, другие поперек… Такой симпатичный, хотя и несколько однообразный пазл… Никогда в жизни я не видела столько денег сразу.

Белый шелковый песок заструился перед моим — как пишут в подобных случаях — мысленным взором. Там и сям среди сплющенных окурков в нем темнели кружочки бурых медяков.

Я перевела взгляд в окно. Интересно, подумала я, это всегда происходит так буднично? А где же счастье? Где бурное ликование? Где мое детское торжество баловня фортуны?

Освобожденно вздохнув, словно с облегчением избавившись от груза, гости двинулись на кухню.

Сели, выпили, накалывая на вилки пушистые гренки. Маловато оказалось яиц. Ничего! — помнится, мелькнуло тогда в моей инфантильной голове вечного подростка. Теперь мы купим до хрена этих чертовых яиц!

Жора Немкис — у него всегда из-за низкого давления был оглушенный вид — учил Бориса жизни:

— Стари-ик, — говорил он, медленно, как во сне, прожевывая кусок, сладостно закрывая глаза, — купите машину, дачу… станете людьми… Появятся человеческие интересы… Вот я… Каждый вечер — на каток… надеваю коньки… ступаю на лед и еду, еду… Ветер в ушах, музыка из динамика… давление поднимается, я скольжу, старик, как птица… Это — плюс…

Мы сидели долго, тем более что на радостях я достала золотой запас — две банки шпрот из писательского пайка, которые берегла на Новый год. Но теперь, когда мы стали так богаты, гори они огнем — жалкие шпроты из жалкого писательского пайка!

Поздно вечером гости уходили.

— Стари-ик, — засыпая, томно привалившись к грязным обоям в нашем коридоре, тянул Жора Немкис, — станешь человеком… Прибарахлишься… Костюма нет — это минус. Такая жена — это плюс…

Когда появились деньги, воздух вокруг нас сразу уплотнился. Возникли даже какие-то завихрения, небольшие тайфуны, повышения и понижения температуры.

Заволновались близкие. Всем им хотелось сохранить наши деньги получше, понадежнее. Приехала родственница из города Винницы с дипломатической миссией. В процессе беседы выяснилось, что надо помочь выехать в Израиль семье Бориного брата. Потом он, конечно, отдаст. Когда там встанет на ноги. Затем выяснилось, что надо помочь выехать моей сестре, которая, конечно, все вернет, даже смешно сомневаться.

Да и сами мы помаленьку отщипывали от кучи денег то тот, то этот кусок.

Словом, куча эта тихо осыпалась. Весело струился золотой (это только образ!) песочек.

В один из дней позвонила моя сестра и сказала:

— Ты вообще-то думаешь, во что деньги вложить?

Нет, я не думала. Я просто люблю наличие денег в карманах. Люблю это веселое ощущение присутствия толики денег. Зачем же портить восхитительное, продленное во времени осознание своего владения деньгами и во что-то там вколачивать их, тем самым лишая себя удовольствия их тратить, то есть осуществлять неотъемлемое право владения.

— Вы просто придурки! — сказала моя энергичная сестра. — Допустить, чтобы эта прорва денег исчезла, улетучилась из-за вашего идиотизма и халатности?! Ты должна немедленно купить музыкальный инструмент!

— Зачем?! — спросила я.

— Чтобы продать его!.. Потом, конечно, когда попадешь в нормальную страну. Так делают все умные люди! — напирала она, ощущая мое молчаливое сопротивление.

— Интересно, кто этим будет заниматься?

— Я! — отрезала она.

И моя сестра Вера занялась покупкой музыкального инструмента. Что было вполне логично даже и с профессиональной точки зрения: ведь моя сестра скрипачка.

Кроме того, она вообще творчески одаренный человек — в детстве, на берегу Иссык-Куля, всех поражал ее необыкновенный дар возводить у кромки волны песчаные замки сложнейшей архитектуры. Эта пятилетняя кроха своими пальчиками терпеливо струила мокрым песком башню за башней, колонну за колонной, возводила настоящие укрепления, выкапывала рвы — часами трудилась под солнцем; а когда набежавшая волна вдруг подмывала какую-то башню, девочка, как ни в чем не бывало, бросалась возводить новую. Купол самой высокой башни она — последний виртуозный штрих! — венчала бутылочным стеклышком. Каждый прохожий купальщик изумлялся этому чуду детского терпения и долго любовался им, восхищенно цокая над белой панамкой моей сестры…

Недели через две она объявила, что «нашла в Питере замечательный инструмент»: