Мила Иванцова - Живые книги

Амалия прислушалась и поискала в зеркале тех, кто разговаривал у нее за спиной, но мастерица ходила за ее головой и закрывала собой в отражении зеркала то, что было за спиной.

— Тань, ты держись, говорят, Господь выше человеческих сил испытаний не посылает… Ты и так какая молодец, видишь, все-таки есть результат — он же развивается, не брошен на произвол судьбы, передвигается уже, хоть и с твоей помощью, и все понимает…

— Да, он умный, знаешь, мы его в школу возим раз в неделю, там с ним занимаются, и дважды в неделю к нам приходит учительница, ему нравится. В школе других детишек видит, вчера хвастался им новыми часами, полученными на день рождения.

— Часы? Ух ты, какой прогресс!

— А то! Он уже буквы хорошо знает, пробует читать, считает. У нас тоже есть свои маленькие радости. И логопед там с ним работает. Плюс психолог, специализирующийся на таких детках, но это больше для меня, чтоб я понимала, как мне с ним обращаться в каких ситуациях, как стимулировать к самостоятельным движениям, потому что так трудно бывает… Особенно здесь, в большом городе, где все бегут, потому что они здоровы, а такие вот — попрятались по квартирам и не высовываются, и кажется, что их вовсе нет, и нет проблемы. Я когда гуляю с ним там, в курортном городке, где специализированные санатории, люди реагируют адекватно, там таких много, никто не прячется. Там легче. А здесь — вытаращат глаза, разинут рты и выкручивают шею, оглядываются: что ж это такое движется?! Какие-то дикие люди… Но он ничем не отличается от других, здоровых! Ему хочется играть в футбол, как всем мальчишкам, иметь крутой трек с машинками… Он ЧЕЛОВЕК, только движется не так хорошо и говорит не так быстро и многословно… Надо только захотеть увидеть и понять. Но проще не видеть. Поэтому так трудно бывает, так горько… Будто весь мир отвернулся.

— Понимаю, Танюха, это горе… Кто мог подумать… Но все-таки он с интеллектом, не так, как бывает… Правда, может, это еще страшнее — осознавать, к чему-то стремиться и быть настолько скованным в движениях, в разговоре, — вздохнула мастерица и включила фен.

Некоторое время Амалия снова слышала только щелканье ножниц вокруг ее головы и жужжание фена где-то позади, но напрягала слух, чтобы уловить обрывки разговора, который вели между собою две женщины.

— Да, в Крыму ему легче и лучше, все-таки специализированный клинический санаторий, они знают, что и как надо делать, но я сама там никогда не справилась бы — то на коляске мы, то на процедуры… Представь, даже когда на грязи идем, его же потом надо обмыть — он весь скользкий, тяжелый уже, я держу, а мама смывает душем.

— Да, это хорошо, хоть помощь тебе. А почему муж не поехал с вами?

— Ой, что ты… Кто-то же должен и деньги зарабатывать! Ты представить себе не можешь, сколько все это стоит! И лекарства, и массаж, и специально разработанные для таких деток стулья, стойки, коляски с фиксацией тела в правильном положении! Развивающие игры, тренажеры… Путевка, билеты, в конце концов… Без денег вообще не знаю, что бы делали, не представляю, хоть пропадай! Но… Но даже не в этом дело. Просто морально невыносимо! От осознания того, что ребенок твой стал таким из-за врачебной халатности… Но самое страшное, что в нашей стране тебя просто не существует, если ты не такой, как все. Ты прозрачен! Никому до тебя нет дела. Ведь все те функционеры в кабинетах здоровы! Они просто не могут представить день, неделю, год моей борьбы за каждую каплю его прогресса! Два года приучали к горшку. Потом еще два — к унитазу. Этот постоянный мышечный тонус, постоянный крик от рождения! На руках и на руках — днями, ночами, годами… И радость от малейшего успеха… И отчаяние от неприспособленности общества к существованию этих детей рядом со здоровыми, этих людей, которых легче не замечать… Каждая семья, где такое горе, выживает, как может. Насколько хватает сил и средств. Некоторые рушатся…

Женщина замолчала. Амалия услышала шипение баллона с лаком для волос и почувствовала знакомый запах, но так и не увидела в зеркале той женщины. Между двумя клиентками, сидевшими друг к другу спинами, двигались и делали свое дело две мастерицы, которым и в кафе не надо ходить за историями — вот тебе она, исповедальня с запахом лака для волос…

— А мама еще упрекает, что я курю! Да я вообще уже была на грани срыва, хоть руки на себя накладывай! Но это давно было. Да подумалось: а что с ним-то будет? Кто, кроме меня, сможет заботиться о нем двадцать четыре часа в сутки? Разве что в какой-то приют отдадут, чтобы существовал там, как растение…