Мила Иванцова - Живые книги

Отогнала от себя мысли о мужчинах и женщинах и подумала, что все скоро изменится. Ведь она вчера съездила в банк, хотела получить там пять тысяч долларов и решить свой вопрос в турагентстве. Но почему-то ей сказали, что деньги надо заказывать (будто пять тысяч — это такая уж большая сумма!). Она заказала и стала ждать понедельника, когда в обед ей выдадут небольшую пачку бумажек, способных на какой-то период изменить ее жизнь.

Амалия вышла на балкон, снова закуталась в плед и уселась в потрепанное кресло. Едва начала мечтать о напоенной солнцем цветущей стране загорелых красивых людей, как в комнате заиграл мобильный. Это было странно и из-за позднего времени, и потому что давно уже никто ее не разыскивал.

Артур сообщил, что пару часов назад у него родилась дочь. По этому поводу он сильно выпил и решил поделиться новостью. Ведь не чужие люди. Тут же извинился, если вдруг задел за живое, опять что-то говорил о своих новостях, а потом извинялся, что «так уж вышло»… Опять повторял, что они не чужие, можно сказать — хорошие друзья с детства, и она всегда может рассчитывать на его помощь и поддержку, ведь «столько лет вместе»…

Амалия выслушала его нетрезвый монолог, держась за перила балкона, коротко сказала: «Поздравляю!» — и швырнула трубку вниз. Та бряцнула в темноте об асфальт и, скорее всего, разлетелась вдребезги. Женщина стояла, вцепившись пальцами в перила, и пыталась разглядеть землю перед окнами первого этажа, где всю весну копошилась какая-то старушка, высаживая рассаду цветов.

В висках пульсировала кровь, сердце ее колотилось, горло будто кто-то пережал веревкой. Броситься бы сейчас вниз — и все! Правда, если бы знать, что на этом конец… Но пятый этаж — не слишком высоко… А вдруг бережно обработанная клумбочка спружинит и душа не покинет тело, а панически вцепится в него? Искалечиться, переломать ноги-руки, отбить почки и лежать там, пока кто-то заметит и спасет… Терпеть невыносимую боль, истекать кровью… Врачам хлопоты… А выживать-то зачем? Не дай бог остаться инвалидом на всю жизнь… Кому она нужна? Нечужому Артуру? Ха!

Амалия отпустила поручень, еще раз осторожно посмотрела вниз и, от греха, пошла в комнату. Свернулась под одеялом, по-детски прижала колени к груди и заплакала горько и безутешно, жалея себя и не зная, что делать, как и зачем жить дальше. Последней мыслью на грани сна было решение снять со счета деньги, перечеркнуть здесь все и отправиться в Грецию. А там уж…

Почти весь воскресный день она провела дома. Сначала долго лежала в постели. Прислушивалась к гудению в голове и к звукам жизни снаружи — на улице и в соседних квартирах за стенами. Удивлялась, откуда у людей столько сил и энергии — утром выбивать на турниках ковры, ругать во все горло детей, сверлить дрелью стены? После вчерашней новости от Артура она снова будто поползла в пропасть, которая, казалось, уже перестала ее засасывать.

Амалия едва заставила себя подняться и включить чайник. Есть не хотелось, пить тоже. Но какие-то банальные привычные действия создавали иллюзию жизни.

Затем она решилась раскрыть коробки со своими вещами, которые обходила или переступала уже несколько месяцев. Сказала себе, что собирает вещи в отпуск. На море. На греческие острова. Но в конце концов и сама не рада была, что начала. Ведь каждая вещь напоминала что-то из прежней жизни. Из других поездок, когда все было иначе. Ей захотелось затолкать все скопом в одну коробку, вынести во двор и сжечь. Или отдать кому-то — пусть будет людям. Но она не знала, кому. А потом решила отвлечься. Не слишком важно, в чем она проведет это время на Милосе или еще где-то в маленьком раю. И не важно, что останется здесь в квартире. Ведь вряд ли она вернется.

Уже под вечер Амалия прекратила перебирание вещей, которое превратилось в перекладывание воспоминаний… Ее потянуло на улицу, на свежий воздух, посмотреть на людей, у которых все в порядке. Может, у других тоже не все гладко, но они научились не показывать этого. Собственно, она и сама никому ни на что не жаловалась. Разве что выглядела не очень веселой там, в кафе, но и слез не проливала перед чужими.

Упоминание о кофейне отвлекло ее от мыслей о былом, Амалия переоделась в льняное платье без рукавов, почти машинально причесалась, подкрасила глаза, прошлась помадой по губам, а пудрой по щекам и носу.

«Да он же слепой!» — прошуршало в голове.

«А при чем здесь он?» — прозвучало в ответ.

Она брызнула на себя духами, обула босоножки, накинула легкий пиджак с рукавом до локтя, надела кружевные перчатки и вышла из квартиры.