Мила Иванцова - Живые книги

— Тьфу! Куда ночь, туда и сон! — эмоционально сказала Женька.

— Ты чего это? — не понял Илья.

— Да я о своем. Ты это… шел бы себе в институт, вон сессия на носу… А мне некогда здесь с тобой, я в графике, должна бежать!

— Я в курсе. Подумал, вдруг проспит девушка, тогда выручу, подвезу. — И он кивнул на скутер, который стоял неподалеку возле пышного жасминового куста, поэтому Женька его не сразу заметила.

— Ты? Меня? Щас! — она хмыкнула, посмотрела на скутер, потом на Илью, который держал в руках пакет с узнаваемым запахом привычной не нашей пищи. — Хотя… Идея неплохая. Но я внесу поправочку. Времени действительно мало, я все-таки проспала, поэтому я поеду на твоем коне до работы, открою дверь, впущу девушек, а ты, раз никуда не спешишь, прогуляешься пешком и там у меня его заберешь. А?

— А ты хоть справишься с управлением?

— Ага. Я уже на таком ездила! Не такая уж и сложная система! Да и ехать всего два квартала!

— Ну, смотри, лишь бы нос не разбила! — улыбнулся и пожал плечами парень.

Илья не ожидал такого поворота событий, но утро было солнечное, погода хорошая, и Женька успеет на работу. Ишь какая упрямая! Что ж, придется прогуляться, хоть и не на это рассчитывал.

— Ты — непредсказуема! Торпеда! Как это у тебя так быстро голова варит? Согласен. Шуруй, пока не опоздала. Пакет заберешь с собой или принести? — улыбнулся он.

— Принеси, вдруг еще шлепнусь на него, жаль будет хавчиков, особенно кофе!

— А откуда ты знаешь, что там есть кофе? — удивился Илья.

— Знаю! — засмеялась Женька, уже поглаживая гладкое сиденье скутера. — Ну, давай уже ключ!

Ночью Амалии не спалось. Она вставала с постели, пила на кухне воду, бродила по квартире, спотыкаясь о все еще разобранные после переезда коробки, с которых ей улыбался муравей-культурист — символ компании, предоставляющей услуги по упаковке и перевозке вещей. Самое необходимое поместилось в одной сумке, а эти коробки… Понадобятся ли еще?

Женщина взяла сигареты, накинула на ночную рубашку махровый халат и вышла на балкон. В четыре утра во второй половине мая на дворе было еще темно, хотя вскоре должен был зарождаться рассвет. Французы называют такое время «entre le loup et le chien» [13] Между волком и собакой (фр.). .

Амалия еще не привыкла к этому району, где девятиэтажки стояли достаточно плотно и при желании вечером можно было разглядеть, что происходит в квартире напротив, если чужую жизнь не утаили шторами. В это поздне-раннее время светилось только несколько окон — может, кто-то кормил младенца или кому-то нездоровилось, а близкие люди несли свою вахту возле больного, или пожилой человек не спал и вспоминал свою жизнь…

Амалии тоже было что вспомнить, но она уже устала от этого мазохизма и пыталась блокировать поток воспоминаний, наваливавшихся на нее то фильмом о былом, то вспышками слайдов, будто она просматривала альбом с фотографиями из счастливых времен. Так было немного раньше. Но теперь она, словно бейсболистка, отражала виртуальной битой каждый слайд, летевший из лабиринтов памяти.

Оп-па! — Отскочил в темноту кадр, где они с Артуром, молодые и счастливые, стоят у их первой в жизни машины, подержанного «фиата», который муж сам пригнал из Германии.

Оп-па! — Закрутился и отскочил снимок с Кипра, где они, загорелые и веселые, обнимаются возле ярко цветущих кустов.

Шарах! — Улетел в темноту кадр, где она наклоняется посмотреть вниз с башни старинного замка в долине Луары, а Артур, смеясь, тянет ее за футболку обратно.

Бэмс! — Разлетелся вдребезги цветной кадр, на котором они уютно завтракают круассанами с кофе на террасе парижской кофейни в дождливый, но теплый и лирический воскресный день.

Дзынь! — Рассыпался отбитый ею снимок, где они оба в ярких масках гуляют на бурлящем красками и музыкой карнавале в Венеции.

Амалия опять размахнулась и вдруг замерла. Издалека приближался снимок, на котором ее не было, только Артур, с красным лицом, сердитый и растерянный одновременно, решительно провозглашал условия новой жизни. Женщина замерла и не отразила этого видения, как другие. Прищурилась и почти почувствовала, как толкнуло что-то в лицо, потом в грудь, а в ушах загудело: «Тебе остается машина, плюс — куплю тебе однокомнатную квартиру и положу на счет десять тысяч долларов. Согласись, не каждый муж оставляет бездетной бывшей жене такую стартовую базу для новой жизни. Надеюсь, не пропадешь».

Не открывая глаз, Амалия глубоко вдохнула ночной весенний воздух, в который еще не влились выхлопные газы, нащупала в кармане пачку сигарет, вытащила одну и коснулась ее губами. Зажигалки не нашла, но идти за ней на кухню не было сил. Она опустилась в старое потрепанное кресло, оставшееся здесь от прежних хозяев, поджала под себя ноги, закуталась в халат и замерла. Слезы тихо текли по ее щекам, сигарета размокла в губах, и держать ее дальше было бессмысленно. Женщина положила сигарету на подоконник, свернулась калачиком в кресле, из которого еще не выветрился запах неизвестной кошки, которая, видимо, любила когда-то здесь нежиться, глубоко вздохнула и провалилась в сон.