Елена Катишонок - Свет в окне

Сам не зная почему, он не упомянул про какао – не выговаривалось.

– Фантастика! – сказала девушка. – Мне бы такую память. А то столько ерунды приходится конспектировать, потом учить…

Она посмотрела на часы.

– Карл… Германович, я вам про вторую квартиру не рассказала. В принципе мы могли бы хоть сейчас туда поехать, если вы заинтересованы. У нас второй этаж и площадь больше. Правда, в деревянном доме. Или вы что-то подыскиваете именно в этом районе?

Нет, Карл Германович никаких конкретных предпочтений не имел, разве что не хотел бы новый дом.

– Я человек консервативный. Лучше деревянный дом, чем эти новые из бетона. Сегодня, наверное, поздно уже, но адрес ваш я возьму, если можно.

Он вытащил записную книжку и оперся на ветхий кухонный буфет. Девушка объяснила, как проехать.

– Спасибо, – протянул руку.

– Я провожу вас.

Она направилась к двери, отбросив шарф за спину. Бахрома зацепилась за ручку буфета. Натянутый шарф потащил за собой ящик, который легко выдвинулся и упал бы на пол, не подхвати его Карл обеими руками. Подхватил, но обратно заталкивать не стал, а держал и растерянно смотрел на дно, где рядом с растрепанной книжкой лежала фотография отца.

Крупица абсурда бывает необходима в жизни – это лишает ее пресности; но что делать, когда погружаешься в сплошной абсурд? Выбрать первое же объявление, приехать по указанному адресу, чтобы в чужом доме обнаружить…

Девушка, выхватив фотографию из ящика, твердила, что «это дедушка Коля, мой дед, он на войне погиб», в то время как он сам безуспешно возражал и зачем-то полез за паспортом, хотя при чем тут был его паспорт, в этом непрекращающемся абсурде…

Дедушка, бабушка… Какой дедушка?

– Это мой отец, Герман Лунканс! – повторял он, водрузив, наконец, окаянный ящик на буфет.

– Старинные фотки вообще похожи, – запальчиво убеждала его девушка, – в смысле, лица похожи, понимаете?

Они замолчали одновременно. Карлу вспомнилась черная папка, старая фотокарточка с надписью: «Нет, не отстал быстроногий Аякс от могучего брата» – фотокарточка, на которой рядом с отцом был снят другой, очень похожий на него человек – кузен, как сказала мать. О чем вспомнила девушка, неизвестно, однако первой заговорила она:

– Подождите… Так вы – Герман?..

– Не я; Герман – мой отец, он умер давно.

Слава богу, не девятнадцатый век, а то бы хлопнулась в обморок. И сесть было не на что. Девушка прислонилась к стене.

– Они… Мой дед – это отец моей матери – они с вашим отцом, с Германом, в смысле, братья были. Или двоюродные… родственники, в общем. В принципе я могу бабушке позвонить, но лучше завтра, а то на ночь…

И добавила:

– Но ведь так не бывает.

Он что-то говорил про абсурд, про невероятные вероятности, рассказал про фотографию с надписью, но девушка замотала головой: про Аяксов она не знала.

Как шестнадцать лет назад он тоже не знал – ни об Аяксах, ни об отцовском кузене.

Вернувшись домой, бросился к письменному столу. Черная папка, казалось, как-то постарела и выглядела скорее серой – или это свет так падает? Вот и фотография. «Нет, не отстал быстроногий Аякс от могучего брата». Кем был отец – могучим братом или быстроногим Аяксом , его догоняющим? Сходство поразительное: они выглядят если не близнецами, то родными братьями, Аяксами. Не убирая фотографию, положил ее углом под папку, сразу взял сигарету и вышел на балкон. Хотя теперь можно было курить и не выходя из комнаты, но к этому он пока не привык. В последнее время Карл Лунканс старался проводить дома как можно меньше времени. Как долго оно длилось, это «последнее время», он затруднился бы сказать; а впрочем, никто и не спрашивал. Когда развод остался позади, неожиданно стало легче жить: кончились бесплодные выяснения причин, и предстояло иметь дело только со следствиями, первоочередным из которых стал поиск квартиры.

Да, квартиры. Он сыт по горло коммуналками.

Вернее, коммуналкой – той, где они жили после того, как должны были освободить спокойную и удобную квартиру в Старом Городе, и где он теперь остался один.

Две эти смежные комнаты с балконом оказались для них тогда самым хорошим вариантом из всех имеющихся, если не считать того, что мать, с трудом добившаяся отдельной жилплощади, очутилась в другой коммуналке. Карл ненавидел ее «отдельную жилплощадь», а еще пуще ненавидел себя за то, что позволил затолкнуть ее в эту узкую, изогнутую буквой «Г», комнатенку на пятом этаже. Единственное достоинство – в двух кварталах от Ботанического сада. «Жилплощадь по месту работы», – шутила она.