Елена Блонди - Инга

В молчании трещала печка, стреляла искрами, стараясь развлечь двух серьезных детей, каждый из которых уже вступил в воду взрослой жизни, не зная, как дальше с этим быть. И утомившись ждать, в трубе ахнул и загудел ветер, очень сильно.

— Надо открыть вьюшку, — сказал Горчик, не двигаясь, — а то дом спалим. И себя.

— Нас точно не выгонят?

— Не. Гапча за свою бабку тут дежурит, вот сегодня вместо него мы, утром придет, нормально. О, пока не забыл.

Он вылез из одеяла, прошлепал ногами в толстых носках в угол, пошерудил в брошенной там сумке. Вернулся и, садясь, положил Инге на ладонь два ключа на колечке.

— От комнаты. Ты там смотри иногда, а то вдруг окно выбьет или еще что. Сумеешь не рассказать, что у тебя ключи? До лета ж надо.

— Сумею. Я просто молчать буду, если что.

— Правильно. Слушай…

Она посмотрела в серьезное узкое лицо. Огонь светил на короткие волосы, торчащие ежиком надо лбом. Заливал серые глаза розоватым светом.

— Ты его не разлюбила?

Инга опустила глаза. Можно промолчать. Все равно, что ответить.

— Нет. Извини.

Горчик тоже опустил лицо. Как хорошо, подумал ватно, что я про себя не спросил. Так же и сказала бы — тебя не люблю, Сережа. Или — ты мне друг, Горчик. Не хочу этого слышать.

— Хочешь если, я лягу там, в кухне. Диван там. Я…

— Нет, — быстро ответила девочка, — я с тобой хочу. Лежать вместе. И спать с тобой.

— Да?

— И целоваться. И, вообще, заткнись, а то я зареву сейчас.

И уже задышала часто, упорно глядя в огонь и прикусывая нижнюю губу. Дернула под одеялом плечами, когда Горчик попробовал их обнять. Зажмурилась.

— Эй, — сказал осторожно, становясь рядом на четвереньки и вытягивая шею, — эй-эй.

— Что? — сиплым басом спросила, открывая глаза и скосив их в такие же скошенные серые глаза, у самого своего носа. Светлые брови мальчика задрались вверх, изобразив мультяшное удивление.

— Пьяная муха!

Инга расхохоталась, всхлипывая.

— Теперь ты, — предложил Горчик, по-прежнему немилосердно кося глазами.

— Сей-час. Так да? Пьяная му-уха-а-а!

Вместе смеясь, они встали. И закутав девочку в одеяло, Серега подтолкнул ее к двери.

— Пойдем, надо в сортир сгонять, я посторожу, с фонарем. А то в кустах ногу сломаешь. И ляжем.

— Да, — согласилась Инга, — ляжем, давай уже скорее, я все же мерзну.

За прикрытой не до конца дверцей тихо маялся мирный огонь, устав стрелять горящими ветками и насыпанным поверх углем. И ветер чуть-чуть утих, выл ровно, гудел в трубе, качал деревьям их зимние голые ветви, катил по переулку смятые бумажки и неизвестно откуда прибежавший комок степной травы.

Это не секс, думала Инга, под одеялом вытягивая руки, чтоб мальчику было удобнее стащить с нее толстый свитер. Конечно, это не секс. Тогда что это, думала она, прижимаясь к нему бедрами, и вздрагивая от горячих рук на голой пояснице над расстегнутыми джинсами. Если это, вот это — когда теплые губы трогают грудь, и в этом совсем нет тяжелого, приторно-сладкого, что тянется темной вязкой нитью, выматывая нутро, если это, такое невесомое, легкое, такое полное нежной радости, не секс, тогда это что?

Думала и забывала додумать, повертываясь, и сама расстегивая рубашку, чтобы прижаться ухом к гладкой груди, там, где за ребрами колотилось сердце, из-за нее колотилось. И нужно было успокоить его, поцелуями. Это важнее, чем задавать себе вопросы, мучаясь и ища на них ответы, мучаясь — верные ли они. Ничего не стало вокруг, кроме узкого горячего тела, такого… такого, летящего к ней, и вдруг замирающего, за секунду до того, как она замерла бы сама, остановленная данной Виве клятвой. И уже без страха, зная — он ее бережет, она снова трогала голые плечи, проводила пальцами по впалому животу, чуть опускаясь ниже и останавливаясь, урывками вспоминая Анжелкины опытные рассказы, о том, что они мужики, не бабы, им терпеть нельзя, а то ихние яйца… Его, значит. Ему нельзя терпеть, а она его мучает. И потому, держа руку на теплом мальчишеском животе, спросила еле слышно, вытягиваясь рыбой — поближе к уху:

— Ты, может быть, хочешь, ну, так чтоб…

И выдохнула с горячей благодарностью, когда он шепотом ответил:

— Дура ты, Михайлова. Мне хорошо.

— Я не дура. Я Инга.

— Еще какая. Можно, я тебе придумаю? Имя. Чтоб только наше.

— Конечно. Мальчик-бибиси. Только наше.

Она ждала, прижимаясь к его груди ухом, слушала сердце и, смеясь, потормошила, опуская ладони за спину, под пояс его брюк.

— Ну?

— Потом. Не придумал еще.