Елена Блонди - Инга

— Да.

— Беги. Не перепутай ничего.

Оглядываясь на темную машину, Инга быстро пошла к парковой дороге, на которой качались пятна редких фонарей. Вот досиделась, со своей Федрой и батареями, ушла бы на полчаса пораньше, и не столкнулась бы с этими… Но тогда и не знала бы, про счетчик этот…

На тропинке было совсем темно и она, светя фонариком, медленно поднялась к своей улице, где под темными крышами смутно белели стены домов и кое-где в окнах жиденько мигали огоньки свечей. Подходя к калитке, удивленно уставилась на ярко освещенное окно кухни. Одно, на всей улице.

— Инга, детка! Посмотри, что нам Саныч придумал!

Вива толкнула ее в двери. На кухонном столе чернела замурзанная коробка, от нее плелись к люстре проводки и там светила лампочка. Одна, небольшая. Но по сравнению с огоньком свечки — просто праздник электричества.

— Аккумулятор, — гордо доложила Вива. В углу смущенно кашлянул Саныч, прикрываясь кружкой с чаем.

Бабушка подняла палец:

— Автомобильный! Старый, конечно, но смотри, свет как настоящий, слабее немножко, но все равно все видно.

И засмеялась:

— Теперь снова в углах выметать, а то ведь — не видно, вроде и нету. Налить тебе чаю, детка?

— Нет, ба. Я в комнату пойду. Потом клеить буду.

— Хорошо. Мы посидим, с Сашей. А еще он сказал, что переделает нам печку! Инга, у нас будет настоящий живой огонь, до самой весны.

Инга ушла в комнату, положила на стол фонарик. Свет дадут, может быть, но уже ночью. Тогда можно поклеиться и лечь спать. А перед тем подумать, как быть и что делать со словами Рома? И надо ли ей что-то делать?

Она сняла куртку, повесила ее за дверь. Поверх свитера натянула длинную меховую жилетку. И большие шерстяные носки надела поверх тех, что уже были. Залезла под толстое одеяло, села, укутав плечи, и мрачно глядя, как по стене ползают еле видные тени. Скорее бы лето. Или хотя бы весна.

Она знала, куда делся из пятой бурсы Серега. Там учили на крановщиков, а он не хотел. Забрал документы и перевелся. Как хорошо, что его мать пришла и общалась только с Вивой. И Вива, не моргнув глазом, величественно ей почти соврала. Инга лежала так же, укрывшись до ушей и слушала, сжимаясь, как орет Валя Горчичникова, проклиная отца Сережки. И его заодно. Думала, вот сейчас Вива скажет, Инга, детка, поди к нам, расскажи, ты же знаешь, ты ездила к нему. Но Вива, выслушав материнские вопли, отрезала:

— Девочка болеет. Не до бесед ей сейчас, извините, Валентина. Да она Сережу с самого сентября и не видела. Разумеется, если что узнаем, обязательно расскажу, Валя, конечно.

Но после рассмеялась, войдя в комнату и садясь рядом на постель.

— Думаешь, ей нужно знать, где он? Отметилась, чтоб соседи слышали — мать сердце рвет. И все. Не бойся, она теперь тебя обходить станет за три поворота, лишь бы ты не сказала чего новенького.

Под одеялом было тепло. Почти как тогда, в странном сентябре, полном летучих паутинок и семян-парашютиков. Она тогда съездила в Керчь. Нет, сначала было еще, другое. Там, на Атлеше, в алой, как шиповник, палатке, где заснула, чувствуя, как тихо дышит в шею Сережа, мальчик-бибиси, новый неожиданный Горчик, она уже видела, знала — влюбленный в нее горячо, по самую стриженую макушку.

…Проснулась, открывая глаза в темноту. Слышала легкий плеск волн за тонкой шелковой стенкой. И слышала на своей шее легкие касания губ. Не спал. Лежал тихо, чтоб не разбудить, и его руки лежали, одна на ее спине, а другая — через живот. Она напряглась, ожидая, сейчас тронет грудь, сожмет пальцы. Но нет. Только шею трогали губы, чуть заметно сдвигаясь, укладывая легкие поцелуи плотно, рядышком. Инга притихла, снова закрывая глаза. И сама взяла его руку, прижала к груди раскрытую ладонь. Он замер. И вдруг сказал шепотом в ухо, трогая мочку губами:

— Твоя клятва, Инга. Ты ведь… ты не клялась ему, что не будешь ни с кем…

— Что? — прошептала она, сквозь сон удивленно радуясь, и правда, чего же она такая дура. Все свалила в одну кучу, клятву Виве и свои обещания.

— Целоваться.

Тогда она повернулась, и сказала невидимому лицу:

— Ему я не клялась, ни о чем. Пообещала, что дождусь, когда приедет летом.

— И все?

— Да.

Они тихо целовались, замирали, слушая дыхание друг друга. И снова касались губами щек и скул. И ей было, совсем не так, как с Петром. Без всяких мучений, без сладкого изматывающего страха, а так — легко, летуче.

И только когда Сережа вздохнул резко, со стоном, прижимаясь к ней всем телом, она уперлась руками в его громыхающее сердце.