Елена Блонди - Инга

— Чтоб твое торчало позеленело, — вполголоса сказала ему в спину крупная, как дом, Оля, подымая полиэтиленовый ящичек и с грохотом ставя его на доски длинного рабочего стола. Ростки в ящике затрепетали.

— Вы мне, Ольга Викторовна? — проблеял Костя, поворачиваясь под сдавленное хихиканье девочек в серых халатах.

— Нет, миленький. Я чтоб запомнить — торчало, зеленело, — честно ответила Оля, одергивая халат и выставляя в костину сторону необъятную грудь.

Инга тоже улыбнулась, осторожно вынимая из пластика ростки с комками черной земли на нежных корешках и выкладывая их рядом с приготовленными торфяными горшочками.

Костя подозрительно оглядел бригаду и пошел к выходу. По белой спине ползли тени от растяжек каркаса. В дверях остановился, напомнить:

— Завтра тоже рабочий день, не забыли?

— Черт, — выругалась худая чернявая Светлана, — и так денег не платят, да еще по субботам тут торчи.

— И зеленей, — подсказала Оля.

— Все вам начислят, — пообещал Костя, поспешно ретируясь, — и после, ну потом, значит, в бухгалтерии…

Инга нахмурилась, обдумывая разговор. Она три раза в неделю сразу после школы прибегала в оранжерею и была на подхвате, вот эту декаду с бригадой женщин в теплице. И по субботам работала тоже, субботник или нет, у нее по трудовой все равно день рабочий. А в воскресенье — библиотека в Судаке. Хорошо, каждый год меняются правила в школе, и в этом им перестали задавать на дом. Сперва казалось — такая лафа. А придавили ой-ой, успевай только на уроках поворачиваться, голова пухнет. Но раз взялась. И ей так лучше, меньше дурных мыслей, а то впору утопиться. Прыгнуть со скалы, нырнуть в самую глубину, там рот раскрыть и сразу наглотаться. Чтоб не вспоминать снова и снова, как ночью Петр помахал ей и скрылся в кустах. А она сидела на неразобранной постели и заснула, как дура, дура…

Проснулась от жары. И оттого, что Вива сидела рядом, смотрела на нее серьезно. Дождавшись, когда проморгается и вскочит, резко садясь и с испугом глядя на полный день, орущий птицами за окном, подала сложенную записку.

— Детка, от Каменева. Мальчик вот передал. Приходил утром, в десять, но ты спала…

— Ба! — Инга схватилась за лохматые пряди, раскачиваясь, — в десять! Да что ж ты не разбудила меня? Ба!!!

— Он мне написал. Деликатный. Думал, вдруг я твою разверну и прочитаю. Читай. Она мне, но на самом деле — тебе писана.

Размашистые строки пятнало веселое солнце.

«Уважаемая Виктория Валериановна! Передайте, пожалуйста, Инге, что все получилось, как надо. Тысячу ей от меня благодарностей за неоценимую помощь в работе. И пусть не волнуется. Я уехал в Симферополь сразу из Судака, рано утром. Петр».

Вива внимательно посмотрела на поникшую голову Инги. Сказала уверенно, гладя ее руку:

— Он напишет. Обязательно.

И промолчала о дальнейшем «разок напишет, не больше»…

И теперь Инге оставалось вспоминать, как они лежали. Как разговаривали, смеялись и он ее целовал. Но каждое воспоминание заканчивалось черной жирной точкой — уехал сразу же, утром. Не вернулся, чтоб попрощаться.

Она закончила с рассадой и вышла, щурясь на краснеющее солнце. Помыла руки под краном в небольшом, засаженном цветами дворике конторы. Не заходя в подсобку, стащила халат, запихала его в сумку.

Пошла вниз, петляя вместе с тропой по каменистому склону — к ярким крышам Лесного.

Завтра — вторая суббота сентября.

Она не видела Горчика. Третьего пришла в школу и, здороваясь, переговариваясь, искала глазами. На уроке классная, математичка Валентина Федоровна, листая журнал, перечислила пятерых новеньких, те встали, и снова сели, под любопытными взглядами. Захлопывая журнал, добавила:

— Двое забрали документы. Горчичников и Манченко. Хоть я атеистка, но все равно скажу, — она подвела к белому потолку неумело подкрашенные глаза, — и, слава Богу!

На перемене Инга отыскала Вальку и, хватая его за рукав, поставила у широкого подоконника.

— Сапог…

— Та в бурсе он, — сказал Валька, закидывая в рот попку жареного пирожка, прожевал, глотая, — мать сказала, глаза бы не видели урода, пошел вон, ну он и поехал. В бурсу, в Керчи.

— В какую?

— А я знаю? Сказал, приедет когда, скажет.

— А когда приедет?

— А я знаю…

— Сапог!

Валька через ее плечо оглядел снующую по коридору толпу в белых и голубых рубашках.

— Что ты меня мучиишь, Михайлова? После уроков выйди за стадион, расскажу, как там было. А щас звонок вон уже.