Елена Блонди - Инга. Мир

Она замолчала, напряженно глядя на опущенное узкое лицо. Добавила:

— Пожалуйста.

И он кивнул. Конечно, куда их бросать. Иван после инфаркта своего до сих пор еле языком ворочает, после трех слов отдыхает, ослаб. И Лика еле на ногах. У Ленки под глазами черные круги.

Он остался. И тем же вечером, вернувшись со своей хорошей работы — Ленка была администратором небольшого клуба с дискотекой и концертами рок-групп, она зашла к себе — проверить спящего Лелика, потом долго шумела водой в душе. И пришла, замотанная в большой махровый халат, села на тахту, прижимая Горчика круглым бедром. Подняла руку с темной бутылкой.

— Давай, что ли, отметим знакомство, легендарный Сережа Горчик. Пока в доме тишина и относительный покой.

Серега незаметно отполз ближе к стенке, злясь на дурацкую ситуацию. Никому он, конечно, дорогу не перейдет, Лика успела ему рассказать, что Виктор, Лелькин отец, два раза уходил и вот ушел в третий раз в прошлом году- женился, наконец, и теперь слава аллаху, больше не явится. Но Горчик помнил, как Ленка приняла его за бывшего мужа во время телефонного разговора. Это раз. А второе — получается, вроде он втерся. И Ленка вроде как та сладкая Катя у завоевателя Андрюхи. Такая вот фигня…

— Лен, ты иди, а? Я спать хочу. И вообще.

— Что вообще? — Ленка поставила бутылку на пол и, распахнув халат, скинула с плеч. Она было рослая и крупная, с хорошей фигурой, для Серого великовата, наверное, но в деловом костюме смотрелась отменно, и волосы русые заплетала в небрежную красивую косу, а глаза — зеленые, кошачьи.

Сидеть голая не стала. Сразу откинула простыню и легла, прижимаясь к неподвижному Горчику большим крепким телом, положила на его бедро ногу, согнутую в колене. И сунула руку к впалому животу. Повторила вопрос, слегка насмешливо:

— Что вообще? Скажешь — не хочешь?

Ее рука уже получила ответ и потому Горчик с отчаянием сказал другое:

— Не пью я. Совсем.

— И не пей, — согласилась Ленка, целуя его в шею, — а я после выпью. Сейчас не могу, всю последнюю неделю еле держалась, Сережка, глазами тебя протерла чуть не насквозь.

— Лен…

— Выгоняешь?

Его спине стало холодно. И тишина. Медленно повернулся, тихо, чтоб не наткнуться рукой на ее бедро или грудь. И услышал — плачет, тихо-тихо, прижимая ко рту руку. В полумраке белеет спина и опущенные плечи с темной короткой косой.

— Лен, — беспомощно сказал Горчик, сел, трогая спину, а та под его рукой тряслась, — ну ты что, Лен. Ле-на…

— Не прогоняй, — она говорила, не поворачиваясь, и совсем как мать добавила, — пожалуйста.

Куда мне — прогонять, думал Горчик, повертывая ее к себе и целуя мокрое лицо, тоже мне прогоняльщик, в чужом-то дому. Вся извелась, та не по мне же, это все нервы, отец чуть не умер, считай…

Потом лежали молча, накрытые простыней, смотрели в потолок. По нему бежали смутные блики.

— Тебе лет сколько, Сережа?

— Двадцать три. Было вот, весной.

— Совсем мальчик. Я тебя на двенадцать лет старше.

— Та не. Ты моложе выглядишь. Я б не сказал, что на столько.

Ленка усмехнулась.

— Жалеешь. Несчастную мать-одиночку, да?

— Чего жалею? Ты вон самостоятельная какая. Он тебе сильно, что ли, нужен, муж-то? Тебе всего лучше, чтоб пришел, погулялся с Лелькой. Отец. А самой — так ты кого хочешь себе выкрутишь. Хоть пацана с дискотеки своей.

— Правильно излагаешь, — удивленно согласилась Ленка, — уловил самую суть.

— Чего ее ловить. Подумать и вот ясно все.

Она села, нашаривая бутылку.

— Откроешь? Я стакан принесу.

Встала, голая, с бликом от окна по бедру и локтю, по широкому плечу.

— Халат накинь, а то вдруг Лелька проснется.

— Ах, — засмеялась Ленка, — какие мы целомудренные мальчики. Я тут возьму, на полке. И кстати, насчет пацана с дискотеки. Были, Сережа, и пацаны были. Когда Витька сволочь стал по девочкам ударять молоденьким, то и я попробовала.

Она села, протягивая высокий стакан. Горчик нагнул горлышко бутылки, следя, чтоб не расплескать шипучее вино. У Ленки была большая, но совсем не такая, как у Инги, грудь. Полная и высокая, будто задранная немного вверх, и соски смотрели в стороны, как лисьи носы. Маленькие.

Она выпила шампанское сидя, медленно глотала, ожидая, когда уляжется, и после глотала снова. И, поставив пустой стакан на ковер, откинула простыню.

— Я так устала, Сережка. От всей этой суматохи, от разборок, вообще от того, что вокруг всегда люди. А хочется, знаешь, проснуться и — голая на песок. Там заниматься любовью. Под пальмами, на краю кораллового атолла, чтоб вода совсем изумрудная. И никого, кроме голых любовников — ни детей, ни папы с его сердцем, ни матери с суетой. Ужасно, да? Но это просто от усталости, понимаешь? Зато честно.