Елена Блонди - Инга. Мир

Саныч дернул рукой, нож зазвенел о край тарелки.

— Э-э, — сказал неловко, под веселыми взглядами Инги и Олеги, восхищенным — Нюхи, серьезным — Сергея:

— Ну, так, да, вот огурцы, может, уже там чай?

— Чай, — согласилась Вива, — неси нам чай, Саша. Анна тебе поможет.

Она поднялась и пока двое внизу, скованно переговариваясь, нагружали поднос, ушла к себе в спальню. Вынесла и водрузила у Нюхиного места поллитровую банку, закрытую лоскутом пергамента. Положила рядом витую мельхиоровую ложечку.

— О-о-о! — сказали все хором, когда девочка встала у стола, увидела банку и открыла рот. И засмеялись.

Совсем ночью все разошлись, и стало тихо. Так тихо, думала Вива, вытягивая ногу, что все время ныла в колене, — они деликатничают, все четверо. Если бы дальше жить им вместе, то, просыпаясь ночами, летними, когда окна на всех этажах распахнуты, она слышала бы их, их шевеления, вскрики, а после — тихие разговоры и смех. Может быть — ссоры. Но так редко бывает, что все вместе, и быстро кончается. Инга и Сережа поедут туда, где его ждет работа. И для них это хорошо, они должны сами учиться жить вместе. А щенки тоже спешат. Их ждет долина Солнца и туда они торжественно пригласили Виву, не просто так, из уважения к патриарху, вернее матриарху, тихо засмеялась она, отодвигаясь, чтоб не разбудить Саныча, а потому что в вечернем разговоре выяснилось, Вива знает, что там в этих северо-крымских долинах росло и после исчезло. Привезет семена, пусть среди трав и боярышника на следующий год расцветает синий шалфей, желтая льнянка, яркая лапчатка, а по склонам — тюльпаны с острыми лепестками.

— Повырвут, конечно, — озабоченно говорил Олега, вытаскивая из руки сонной Нюхи ложечку, измазанную вареньем, — да дай, измажешь же юбку всю, чудо! Ну и пусть, а мы снова.

— Надо подсевать и подсаживать несколько лет, — соглашалась Вива, — чтоб плотно прижились и дальше сами. У меня орхидейки крымские есть, тоже можно.

— Да не ем я твое варенье, — Олега кивал, укладывая на плече голову девочки, — ну, видишь, супер выходит! А мом пусть это все фоткает, для своих грантодателей. А лучше всего, на сайт, мам, а еще к нам, вконтатик, чтоб видели, какая будет красота.

Вива закрыла глаза. Пусть делают. Он верно сказал, ее ослепительный Оум, даже если повырвут, они — снова. Пусть они снова и снова. А ей теперь нестрашно и умереть, просто вот — от старости. Она же наступит, наверное, когда-нибудь, неуверенно подумала Вива и уснула, держа руку на локте спящего Саныча.

Горчик проснулся от того, что Ленка снова принесла бутылку вина и спрятала куда-то, а он не знает, и нужно найти. Что спрятана, видит по ее лицу, и с покорным, одновременно упрямым отчаянием, встает из-за стола, а она следит за ним глазами, и лицо делается злым, нехорошим, совсем не ленкиным лицом.

Перед тем, как закричала, вставая в дверях, уперев руку в бок и прожигая его ненавидящим взглядом, успел. Проснулся, раскрывая глаза в темноту и тяжело дыша. В длинную секунду успел удивиться, не узнавая комнату, не видя привычного высокого окна с тяжелой шторой. Вспомнить желтую маршрутку, душ с жестяными звонкими стенками, террасу над проливом. И перепугаться, не говорил ли во сне.

Медленно повернулся к спящей Инге, еле видной в рассеянном свете, скользящем через белые занавеси. По смуглому плечу брели легкие тени, соскальзывали, сливаясь с темнотой, и снова появлялись, когда горячее лицо Горчика еле заметно трогал ветерок с моря.

Опираясь на руку, он замер, приводя в порядок мысли и сны. Ей нужно будет все рассказать. Все, кроме тех пяти первых лет, про них — никогда, даже если попросит. А вот про Москву, и про Азов. Про горластую Лизавету и летних лерочек-королевочек… Иначе она измучается, если вдруг он что-то скажет во сне. Или ошибется, говоря с ней. Он ясно и сильно представил себе, как называет ее — Ленка. И на лицо Инги ложится черная тень. Такая, какая вечером легла на его сердце, когда вошел в комнату, где они свалили свои вещи, еще днем, и как-то все время была суета и не до размышлений. А вечером вошли вместе. И она села на свежезастеленную постель, поднимая к нему лицо, полное любви и — страха. Он понял, потому что, пристально глядя на широкую тахту, подушки, пододеяльник в мелкие синие цветики, сам медленно и тяжело подумал — тут, прямо тут, наверняка были другие. И мучаясь тем, как она смотрела, ожидая вопросов, уже покорно готовая к ним, мысленно дал себе затрещину. Ты стал дураком, Горчик, думал, садясь рядом и обнимая неподвижные плечи, а был когда-то в тыщу раз умнее. Когда приехала она к тебе, на раздолбанной электричке, и вы оба знали, наступило ваше время, которое нужно сберечь и не испортить. «Мы были детьми», возразил себе, целуя ее в глаза, щекотно моргавшие ресницами, «что там было вспоминать, чем упрекать». Но, укладывая ее навзничь, и стягивая трусики, сам, чтоб она снова, как тысячи раз в его воспоминаниях, послушно подняла одну ногу, потом другую, возразил себе — было. Уже тогда было чем упрекнуть, но детская мудрость спасала их.