Адольф Мушг - Счастье Зуттера

Дама окинула его чуть менее строгим взглядом. Она уже несколько раз поставила его на место. Возможно, поэтому он стал ей немного симпатичнее.

— Я здесь для того, чтобы помогать людям, а не кошкам. Итак, как обстоит дело с вами? Кто будет ухаживать за вами, когда вас выпишут? Готовить, убирать квартиру?

— Я сам.

Ее взгляд снова стал жестким:

— Вы же видите, что из этого получается.

— Всего лишь огнестрельная рана, — пошутил он.

— Поберегите себя какое-то время, — сказала она. — Ваш домашний врач должен связаться со Спитеком.

— Спитеком?

— Каждый день к вам будет приходит кто-нибудь и приносить горячую еду. Делать необходимую уборку.

— Читать мне вслух, — добавил Зуттер.

— Читать вы умеете сами, — властно сказала она.

— Но у меня нет домашнего врача.

— Такого не бывает.

В ее взгляде мелькнула неуверенность, потом он стал еще тверже.

— Тогда это будет первое, что мы организуем. Врачей широкого профиля хоть пруд пруди.

— Хоть по реке их сплавляй или хоть гору из них насыпай?

— Будете шутить, схлопочете еще один приступ кашля. Я принесу вам список осевших в вашем квартале врачей.

— И опустившихся врачих.

Она засмеялась против воли.

— Должно быть, вы полагаете, что шуточки — признак здоровья. Лучше посмотрите-ка на себя. — Она показала на прикрепленный к грудной клетке Зуттера шланг, который под больничным халатом тянулся к уравнительному резервуару Бюлау. Видимая часть дренажной трубки на протяжении нескольких сантиметров была закупорена черноватой массой. Дама помяла пальцами заблокированный проход, пробка начала растворяться и рассасываться, пока не отошла темной слизью. Следом показалась красноватая жидкость, и стало слышно, как она капает в бутылку.

— Вот так выглядит инфаркт, — сказала она. — Теперь вы понимаете, почему мы держим вас здесь. Не волнуйтесь, я наведу справки о вашей кошке.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал Зуттер.

— Не преувеличивайте и не дергайтесь. Вам еще рано прыгать.

— А вы не бастуете? — спросил Зуттер.

— До чего мы дойдем, если еще и я начну бастовать. Это все для глупых детей. Для тех, кто думает только о себе. О том, чтобы иметь, иметь и иметь как можно больше.

— Вы сторонница чистого бытия, я это чувствую.

В этот момент прислуга-албанка ввезла на тележке ужин. Дама из отдела социальной помощи взглянула на наручные часы.

— Вам бы поменьше чувствовать да побольше кушать. Так будет полезнее для вас. Приятного аппетита.

— Спокойной ночи, фрау?..

Было четверть пятого, время, когда в больнице начинается ужин.

Перед последней поездкой в Сильс, за день до смерти, Руфь, погрузившись в «Реквием» Моцарта, уже ничего не ела. Днем у Зуттера была намечена встреча. Спроси Руфь, с кем, он не делал бы из этого тайны. «Речь идет о судебном процессе, Руфь, я опять вернулся к нему, мне нужно получить еще одно свидетельское показание». Это была почти правда. То, о чем он умолчал бы, относилось к принятой ими культуре взаимоотношений. То, что ты делаешь для себя лично, касается только тебя. Зуттер не знал, что это последний день в жизни Руфи. Он шел на встречу с женщиной, Руфь знала ее, хотя, как ему тогда казалось, не столь хорошо, как он сам.

Не о неверности помышлял тогда Зуттер, а скорее о спасении жизни, и как мог он обидеть Руфь признанием, что она не та женщина, которая способна его спасти. Да и ей самой честолюбивые притязания такого рода были отвратительны. Если ему не изменяет память, она сама послала его к Леоноре, они дружили, когда еще жили в «Шмелях». В ту пору Леонора, по прозвищу Лео, была замужем за художником фон Бальмоосом. После скандального процесса, о котором писал в прессе Зуттер, они развелись, но не расстались окончательно. Она пыталась сохранить хотя бы осколки той жизни, которую обеспечил ей ее художник, и продолжала под прежним именем давать сеансы психотерапии. Тогда-то и наведался к ней Зуттер по поводу своего межпозвоночного диска — последствия прострела.

Чем была для Зуттера Леонора? Руками. Эти руки должны были поддержать его, чтобы он мог упасть и при этом не взвыть от боли. Даже чтобы улечься на массажный стол, ему нужны были ее руки. Ходить, сидеть, стоять, лежать он еще как-то мог, если не делал резких движений. Но менять одно положение на другое было выше его сил. Одна мысль об этом вызывала у него крик боли. Подавить его хотя бы раз в день, когда нужно было пошевельнуться, считалось для Зуттера подвигом. Особенно в присутствии Руфи, которой он ничем не мог помочь, скорее наоборот: от нее вынужден был ждать помощи. Когда одевался, умывался, принимал ванну. Она не смеялась над ним до слез, но ее участливость вряд ли была искренней. Зуттер с его прострелом был фигурой неестественной, каким-то кричащим недоразумением. Даже стыд не мог заставить его удержаться от крика. Его позвоночник был орудием пытки, которое к тому же требовало бережного к себе отношения. Чтобы еще сильнее терзать его.