Борис Евсеев - Пламенеющий воздух

Именно в таком постоянстве и состояла поразительная свобода: свобода выбирать правильный путь, свобода следовать им до конца!

Стараясь не тратить внимания на людское окаянство и повсеместный сволочизм и очень редко за них наказывая, эфир выполнял свою главную задачу неукоснительно.

А задача была не из легких! Быть посредником между материей живой и материей косной, посредником между Всевышним и разумными существами, где бы и в каком виде они ни обретались.

Больше того: эфир — и это, скорей, тоже по высшей задумке — мог и сам принимать на себя функции Творца, функции чрезвычайного и полномочного посланника Божия. Так происходило во времена диких смут, во времена явного и всеобщего помешательства и безумных нападок на небо…

И вот сейчас одну из струй эфирного ветра принуждали действовать по законам неразумия, склоняли к тому, чего делать не следовало, заставляли творить на земле то, к чему ветер не был предназначен.

Предназначен же он был вот для чего.

Не обладая разумом в узко-человеческом смысле, эфирный ветер обладал мощным космическим инстинктом, неслыханной волей и оглушающей свободой делать то, что всегда являлось и для органики, и для неорганики единственным шансом на выживание.

Эфир растил звезды и планеты — а значит, и Землю, — изнутри! Именно через рост и внутренние движения Земли он корректировал деятельность всего живого, на ней обитающего.

Эфир подчищал гнильцу и выправлял пороки живых существ землетрясениями, изменением климата; устранял посредством смерчей и ураганов мелкие и крупные людские заколупки и загвоздки; сглаживая непотребство и подлянки, руководил медленным движением литосферных плит. Он заведовал сжатием и расширением великих пустынь, влиял на движения главных океанских течений, проектировал строительство на их пути городов и долговременных торговых путей!

Все эти действия эфирного ветра должны были подтолкнуть человека к действиям ответным: творчески осмысленным, соприродным человеческой сущности, согласным с волей вселенной.

Однако творчески осмысленных действий со стороны как отдельного человека, так и всего человечества случалось до обидного мало.

Так было и сейчас, в данный конкретный миг: вместо широчайшей свободы эфиру предлагали мелкое наукообразное рабство.

Потому-то эфирный ветер резко в сторону и увернул.

Быстро освободившись от жалкого петушиного наскока, вернулся он в свое обычное русло. Правда, для такого поворота необходимо было пусть и кратковременное, но резкое увеличение скорости…

Раздался вой и треск, из озерных чаш выплеснулась вода и повисла в воздухе косой рябью. Малые реки по всей округе вытянулись вертикально вверх. Задрожали мелкой опасливой дрожью железно-каменные мосты.

А через приречные поля прошел короткий, но жуткий огненный смерч, который в народе зовут «языком дьявола» и который чаще всего является ответом эфира на грубо-насильственные действия человека…

Одна Волга спокойно и мощно продолжала свой ток.

Но и она вдруг расширила берега, снесла несколько сотен прибрежных построек и причалов, утянула в свои водовороты три десятка стальных лоханок и вдобавок проглотила белье, которое в шести громадных деревянных корытах было выставлено на берег для полоскания страшно дорогой и экологически безупречной химчисткой, работавшей под вывеской «У бабы Харламихи»…

— Эфир увеличил скорость до семи и восьми дес-с-с-с-я…

Голос Столбова завернулся веревочкой, упорхнул вверх. Потом вдруг удесятерил громкость и, громыхая, как кровельная жесть старинной пристройки, когда ее продавливают ступающие по крыше подкумаренные работники ЖКХ, прокатился в ушах у Пенкрата звуками: р-рых, тр-рых! А потом разнесся сдавленным воем: у-а-аай…

— Столбов! Что?!

Но и не нужно было зря Столбова спрашивать!

Кое-как пристроив на столе воющую мобилку, Пенкрат, крадучись, стол обошел, подступил к окну, глянул вполглаза на реку.

Наискосок через акваторию Волги по направлению к самой большой из голландских мельниц шел громадный мусорный смерч.

Смерч состоял из выломанных досок и покореженной жести, сохлых кустов, травы и прочей мелкой и крупной пакости. Ножкой своей смерч напоминал пыточный испанский сапог, головой — растревоженную Медузу Горгону.

Внезапно из горгонистой головы выпал длинный, острый, рдяно-алый язык. Огненный язык сперва поволокся медленно, метрах в тридцати над рекой, но потом ускорился, лизнул жгучим кончиком Волгу…