Паринуш Сание - Книга судьбы

А у нас дома? У нас Сиамак приносил из школы газету моджахедов.

В середине сентября 1979 года у меня родилась дочь. На этот раз Хамид был с нами. После родов, когда меня перевезли в отделение для матерей с детьми, он с улыбкой заметил:

– Этот ребенок похож на тебя больше, чем старшие!

– В самом деле? Мне-то она показалась смугловатой.

– Пока что она скорее краснокожая, чем смуглая, но ямочки на щеках – твои. Очень красивая девочка. Мы назовем ее Шахрзад, верно?

– Нет! – сказала я. – Мы ведь решили: она, в отличие от Шахрзад, будет жить долго и счастливо. И мы дадим ей подходящее имя.

– Какое же имя подойдет нашей малышке?

– Ширин.

Понимая, что Ширин – последний ребенок, которого мне суждено родить, я твердо вознамерилась не упустить ни минуты из ее младенчества, которое – это я тоже знала – проходит так быстро. Сиамака новый член семьи особо не интересовал, но Масуд, нисколько не ревновавший к маленькой, взирал на нее как на чудо и приговаривал:

– Такая маленькая, а все при ней. Только посмотрите, какие крошечные пальчики! А ноздри – точно два нолика!

Его умиляли и ушки Ширин, и хохолок на почти лысой макушке. Каждый день, придя из школы, он усаживался поболтать и поиграть с сестренкой. И вроде бы Ширин тоже привязалась к нему. При виде Масуда она смеялась и принималась размахивать руками и ногами, а когда стала чуть старше, кроме меня шла на руки только к Масуду.

Ширин росла здоровенькой, а по характеру оказалась близка и к Масуду, и к Сиамаку: веселая и приветливая, как Масуд, озорная и беспокойная, словно Сиамак. Губы и щеки она в самом деле унаследовала от меня, а от Хамида – кожу цвета спелой пшеницы и большие черные глаза. Я так погрузилась в ее младенчество, что перестала замечать долгие отлучки Хамида, а в его делах и вовсе не хотела принимать участия. Я даже Сиамака забросила. Учился он, как и прежде, отлично, приносил хорошие оценки – но чем еще он был занят, про это я ничего не знала.

Отбыв трехмесячный декретный отпуск, я решила взять год без содержания. Я хотела спокойно и мирно растить дочку, получить тем временем диплом, а если удастся – и подготовиться к экзаменам в аспирантуру.

Помимо ближайших родственников Ширин приобрела горячую поклонницу в лице госпожи Парвин, которая уже не работала и чувствовала себя очень одинокой. Похоже, люди перестали шить на заказ, клиентов у нее почти не осталось. Она сдавала две комнаты в глубине двора и этим жила, то есть могла не беспокоиться по поводу отсутствия заказчиков. Большую часть свободного времени госпожа Парвин проводила у нас, а когда я записалась на зимний семестр в университет, она с радостью согласилась присматривать за Ширин, пока я буду на занятиях.

Университет все еще кипел. У меня на глазах группа студентов вытолкала за ворота, буквально пинком под зад, старого, всеми уважаемого профессора – только потому, что в свое время его книга была отмечена премией шаха. Самое страшное: кое-кто из преподавателей наблюдал эту сцену с улыбкой, одобрительно кивая. Когда я рассказала об этом Хамиду, он покачал головой и сказал:

– В пору революции не стоит зря растрачиваться на сочувствие. Любому перевороту сопутствуют изгнания и люстрации. Одно только плохо: эти люди не умеют правильно проводить чистку рядов, они ведут себя безответственно. Каждая революция приводит к кровопролитию, массы должны отомстить за века угнетения. Но у нас ничего не происходит.

– Как это ничего не происходит? – изумилась я. – Только недавно в газетах публиковали фотографии казненных членов свергнутого правительства.

– Жалкая горсточка! Если бы нынешние власти и этих пощадили, они бы сами попали под подозрение.

– Не говори так, Хамид! Ты меня пугаешь: мне и это кажется чрезмерным.

– Ты слишком чувствительна, – сказал он. – Беда в том, что в нашем народе не привита культура революции.

Беспорядки, политические и общественные конфликты достигли такого накала, что университет закрыли уже официально. Страна была очень далека от мира и стабильности. Ходили даже слухи о неизбежной гражданской войне, об отделении провинций, в первую очередь Курдистана.

Хамид часто уезжал. Однажды он отлучился на месяц, не подавал вестей о себе. Вновь я не находила себе места от тревоги, но на прежнее мое терпение и понимание на этот раз он не мог рассчитывать. Я решила поговорить с ним начистоту, когда он вернется.

Шесть недель спустя он явился – усталый, всклокоченный. С порога отправился в постель и проспал двенадцать часов подряд. На следующий день дети своим шумом все-таки разбудили его. Он помылся, плотно поел и, довольный, отдохнувший, остался сидеть за кухонным столом, перешучиваясь с мальчиками. Я пока что мыла посуду – и вдруг он с удивлением спросил: