Паринуш Сание - Книга судьбы

– Сестра, это мой долг! Ты – наша любимая сестра, а Хамидом мы все гордимся.

– Ты что-то путаешь, брат: Хамид – тот самый мятежник, которого следовало казнить.

– Не надо злопыхательства, сестра! Злопамятная ты у нас!.. Я же признал, что был слеп. В моих глазах любой борец против нынешней тирании достоин хвалы, будь он мусульманин или неверный.

– Благодарю тебя, старший брат, – холодно ответила я. – И все же эти припасы мне ни к чему. Пожалуйста, пришли за ними кого-нибудь.

– Раздай соседям! – сорвался он. – Нет у меня лишних людей посылать за ними.

И он бросил трубку.

С каждым днем перемены становились все ощутимее. Предполагалось, что никому на работе не известно о моем муже, но на самом деле все знали, что он – политзаключенный, и прежде вели себя аккуратно, лишний раз ко мне в кабинет не заглядывали. Вдруг эти предосторожности словно сами собой отменились, никто уже не боялся общаться со мной, круг близких знакомых стремительно расширялся. Перестали сотрудники и жаловаться на оказываемые мне поблажки, что я, мол, в рабочие часы ухожу в университет.

А вот уж и вовсе чудеса: родственники, сокурсники, коллеги заводят откровенный разговор обо мне, о моей судьбе и жизненных обстоятельствах. Расспрашивают о Хамиде, выражают сочувствие, восхваляют его стойкость. В гостях и на мероприятиях меня усаживают во главе стола, оказывают всяческое внимание. Меня это стесняет, но Сиамак преисполнился гордости, он во всеуслышание хвастает своим отцом, отвечает на вопросы, рассказывает, как Хамида схватили, как обыскивали наш дом. Понятное дело, по свойственной молодым годам живости воображения он существенно дополняет и приукрашивает свои воспоминания.

Начался учебный год, и на второй же неделе меня вызвали в школу, где учился Сиамак. Шла я туда с тревогой – неужели опять подрался, побил одноклассника? Но, войдя в учительскую, я тут же поняла, что причина иная, необычная. Меня приветствовала целая группа преподавателей; они поскорее заперли дверь, чтобы директор и другие из администрации не проведали о нашей встрече. Очевидно, и тут чиновникам перестали доверять. Затем меня стали расспрашивать о Хамиде, о политической ситуации в стране, о грядущих переменах, о революции. Я растерялась. Эти люди обращались ко мне так, словно я была посвящена в секретные планы восстания. Я ответила на вопросы о Хамиде, о том, как он был арестован, но на все остальные вопросы могла лишь повторять: “Я ничего не знаю. Я не имею к этому ни малейшего отношения”.

Как выяснилось, Сиамак с такими преувеличениями живописал подвиги своего отца, революционное движение и нашу роль в нем, что сочувствующие из числа школьных учителей захотели не только убедиться в правдивости его слов, но и напрямую связаться с революционерами.

– Конечно, у такого отца и сын должен был вырасти такой, как Сиамак! – со слезами на глазах восклицала одна из преподавательниц. – Вы себе не представляете, как красиво, как страстно он умеет говорить!

– И что же он говорит? – уточнила я, желая знать, как Сиамак рассказывает чужим людям об отце.

– Словно взрослый мужчина, словно прирожденный оратор, он бесстрашно стоял перед нами и провозглашал: “Мой отец борется за освобождение угнетенных. Многие товарищи погибли за правое дело, а он годами томится в тюрьме. Он перенес пытку и не проронил ни единого слова”.

Не так-то просто было разобраться с чувствами, которые вызвал во мне этот рассказ. По пути домой я и радовалась тому, что Сиамак сумел заявить о себе, привлечь внимание, утвердиться в гордости отцом – и тревожилась, ибо он сделал себе из отца кумира и поклонялся ему. Сиамак всегда был трудным ребенком, а теперь вступил в нелегкую, хрупкую пору ранней юности. Справится ли он с избытком хвалы и одобрения после стольких перенесенных обид и унижений? Сумеет ли еще невзрослая личность противостоять внезапным поворотам судьбы? И мне хотелось бы понять, зачем Сиамаку столько внимания, одобрения и любви – разве я мало ему давала? Ведь я старалась изо всех сил.

А уважения, восхищения окружающих на нас обрушивалось все больше. Мне это казалось преувеличенным, надуманным, и я гадала, не проистекает ли такое отношение всего лишь из праздного любопытства. Для меня все это было утомительно и неприятно. Я и себя подчас чувствовала лицемеркой или в чем-то виновной. Я задавалась вопросом: “Быть может, я извлекаю выгоду из сложившихся обстоятельств и обманываю людей?” Я только поспевала объяснять, что мало знаю об убеждениях и идеалах мужа и никогда не участвовала в его делах. Правда никого не интересовала. На работе и в университете, во время любой политической дискуссии, кто-нибудь указывал на меня, а если происходили выборы, то опять же просили меня говорить от имени всех. Я каждый раз повторяла, что мало знаю и у меня нет связей, но это списывали на счет моей скромности. Один только человек не переменился ко мне – господин Заргар, – и он внимательно следил за происходившими вокруг меня переменами.