Евгений Войскунский - Девичьи сны (сборник)

Еще лежа в палате, я решил, что уйду из института. Ясно же было, что после того как я обложил Рогачева, мне у него в отделе не работать. Штейнберг популярно объяснил, что я, оскорбив Рогачева, поступил как отец Бени Крика, который слыл грубияном среди одесских биндюжников. Да я и сам понимал, что сделал непоправимую глупость: ведь придется уйти теперь, когда начинается новая – и очень важная – стадия работы… Должен признаться, я немало страдал от собственной невыдержанности, невоспитанности… Пережитая война, долгая морская служба – не оправдание. Интеллигентный человек не имеет права на такие срывы.

Словом, ушел я из института. Перед этим попросил у Рогачева извинения, и он великодушно простил мою выходку, предложил остаться и работать дальше – но я ушел. Что-то разладилось в самой системе наших отношений. И ведь я еще не знал тогда… Узнал только месяца три спустя… когда наступила прекрасная пора белых ночей…

Светлым майским вечером в комнате двое – Круглов и девятилетний Костя. В открытое окно вливается привычный шум улицы – голоса и шарканье ног, дребезжание трамвая на повороте.

Круглов работает за столом: на листе ватмана, прижатом по углам книгами и будильником, чертит какую-то схему. А Костя лежит на диване и читает. Он лежит на животе, подперев ладонями голову, и время от времени, не отрываясь от книги, задает вопросы.

– Пап, что такое наяда?

– Наяда? – Круглов морщит лоб. – Ну, это у греков нимфа была… морская или речная, что ли. Сказочное существо.

– А что такое ас-те-ро-фи-тон?

– Это что-то растительное: фитон. Кажется, вид водорослей. – Круглов принимается раскрашивать схему акварельными красками. – Ну и словечки выкапываешь, Костя. Что ты читаешь?

– «80 тысяч верст под водой». Как капитан Немо и Аронакс гуляют по дну океана. Ух, здорово!

– А уроки ты сделал? – осведомляется Круглов.

– Угу.

Продолжительный звонок у входной двери. Костя идет открывать, впускает в комнату женщину очень строгого вида, в зеленом плаще-болонье.

– Пахомова, председатель жэка. – Она устремляет на Круглова немигающий пристальный взгляд. – Как ваша фамилия, гражданин?

– Круглов.

– Имя-отчество?

– Георгий Петрович. Садитесь, пожалуйста. – Он придвигает ей стул.

Но Пахомова не в гости пришла и рассиживаться тут не собирается. Она достает из сумки папку, листает бумаги.

– Где вы прописаны?

– На Марата, 36. Я снял у Арутюнова квартиру официально, у вас в жэке не возражали. Арутюнов мой старый товарищ по флотской службе…

– Сколько вы собираетесь здесь прожить?

– Вероятно, до конца его заграничной командировки. Потому что с квартирой мне…

– Где вы работаете, Круглов?

– Я ушел с работы. В сентябре начну преподавать в школе.

– Вы не работаете три месяца.

– Два с половиной. Я же объясняю вам: с нового учебного года приступлю к преподавательской работе. Есть договоренность на этот счет. В середине учебного года устроиться практически невозможно.

– У вас семья, так? На что вы живете?

– Ну… во-первых, работает жена. Во-вторых, я подрабатываю. Вот, – показывает он на ватман, расстеленный на столе, – делаю наглядные пособия для школьного кабинета биологии.

Пахомова и бровью не повела на наглядное пособие.

– Должна вас предупредить, гражданин. Поступил сигнал от жильцов. Живете не по месту прописки, нигде не работаете.

– Я же объясняю…

– Для устройства на работу вам дается две недели. Если через этот срок не представите справку с места работы, то придется действовать по закону.

– По какому закону?

– Сами знаете. За тунеядство.

– Я тунеядец?! Да вы… – Круглову воздуху не хватает, он судорожно глотнул. – Как вы смеете…

– Я предупредила, – холодно обрывает председатель жэка. – До свидания.

Твердо прошагала к выходу. Костя запирает за ней дверь и возвращается к своему дивану, к Жюлю Верну. Вдруг, кинув взгляд на отца, замечает: что-то неладно. Круглов стоит неподвижно, вцепившись в спинку стула, и лицо у него такое… такое… Костя пугается:

– Пап, что с тобой? Ты слышишь?.. Папа! – Он вскакивает, тормошит отца. – Что с тобой?

– Ничего, – тихо говорит Круглов. – Который час?

Костя смотрит на будильник.

– Без двадцати десять. Пап, ты как будто окаменел…

Круглов наконец оторвал руки от спинки стула. Идет к телефону, крутит диск.

– Люба? Привет. Маша у тебя?

– Здравствуй, Юра. Да, Маша у меня… – отвечает Люба Куликовская.

– Позови, пожалуйста.