Евгений Войскунский - Девичьи сны (сборник)

Жить на одну стипендию, знаешь ли, трудно. Особенно когда влюблен в красивую однокурсницу и хочется не выглядеть в ее глазах полунищим олухом. Я подрабатывал на жизнь в Физиологическом институте, там была у нас предвыпускная практика, и там же я устроился лаборантом. Моим руководителем был кандидат наук Штейнберг – человек жесткий, насмешливый. Однажды я поделился с ним своими мыслями насчет перевода постепенного износа клеток в ступенчатый. Леонид Михайлович высмеял меня, назвал мою идею завиральной. Как раз в то время у него произошли неприятности…

В лаборатории Круглов, в белом халате, стоит у сетчатой клетки с парой кроликов. Палочкой придвигает капустные листья к одному из них, а тот лишь вяло шевелит ноздрями, сидит безжизненно.

– Ешь, ешь, братец, – уговаривает вполголоса Круглов. – Что это ты кочевряжишься? Смотри, как твоя подружка рубает. Ешь, ушастенький, вкусная же зелень. Ну?

– И этот подыхает, – говорит, подойдя к клетке, научный сотрудник Данилов, очкарик средних лет. – Слышите, Леонид Михайлович? – обращается он к Штейнбергу, сидящему на краешке стола. – Подыхает тридцать четвертый.

Штейнберг, лысоватый, с худым, резко очерченным лицом, не отвечает. Он читает «Физиологический журнал», хмурится, ногой покачивает.

– Дозу надо изменить, – говорит Данилов. – Или вовсе от солей магния отказаться. Слышите?

Штейнберг отбрасывает журнал, ворча:

– Непотребщина, словоблудство… А еще членкор!

– Вы о чем, Леонид Михайлович?

Штейнберг подходит к клетке, смотрит на обреченного кролика.

– Н-да… Похоже, что теперь за физиологию взялись. Вон, полюбуйтесь. – Кивок в сторону брошенного журнала. – Статья Колесникова о нервной трофике. Автор уважаемый, ждешь от него нового слова. А в статье ничего путного. Неясные обвинения тем, кто отступает от павловского учения. И похвальба. Дескать, наш Павлов доказал на собаках изменение питания сердечной мышцы под влиянием нервов раньше, чем англичанин Гаскелл – на черепахах… Да, дозу рассчитать придется заново, но от фторида магния пока не откажемся.

– А обвинения – кому? – спрашивает Данилов.

– Кому-то. Без фамилий. Черт-те что. Функция у науки, что ли, изменилась?

– Что вы имеете в виду, Леонид Михайлович?

– Что имею в виду? А вот что, – рубит Штейнберг. – Имею в виду, что главной задачей науки стало не исследование жизни, а установление приоритета. – Он проходит к своему столу, садится. – Юра, дайте журнал наблюдений. Как ребятишки, – ворчит он, – которые во дворе хвастают, чей папа сильнее. Еще можно стерпеть, когда газетчики этим хвастовством развлекаются. Но когда ученые мужи то же талдычат в научном журнале, это ни к черту не годится. Капуста породила брюкву…

Штейнберг листает журнал, положенный перед ним Кругловым.

– Смотрите, какой вчера был подскок содержания ATФ. А сегодня что?

– Я еще не взял пробу, – говорит Круглов. – Не успел. Да и так видно, что резкое снижение. Кролик почти не двигается.

– «И так видно»! С такой методикой наблюдений, Круглов, вам не в ученые надо, а в шоферы.

– Леонид Михайлович, вы… полегче, пожалуйста. Я ведь тоже могу… по-боцмански ответить.

– По-боцмански? – заинтересовался Штейнберг. – А ну-ка давайте. Давайте, давайте!

– Не хочу. Боюсь, штукатурка обвалится… Вы же знаете, у меня скоро защита диплома, я кручусь, еле успеваю там и тут.

– Надо успевать, – жестко говорит Штейнберг. – Вся штука жизни в том, чтобы успеть дело сделать.

– Замечательная мысль. – Круглов начинает подготовку к взятию пробы. – Я запишу ее на манжете.

В лабораторию стремительно входит Рогачев.

– Привет, коллеги!

– Здравствуй, Глеб, – отвечает Штейнберг. – Кончили заседать?

– Какое там! Драка только начинается. Завтра еще целый день.

– Ну и кого бьют?

– Да трудно сказать. Вирхова – вот кого беспощадно…

– Ну, Вирхов от этого не перевернется в гробу. Постой, Глеб, – останавливает он Рогачева, направившегося в свою загородочку. – Скажи прямо, тут свои люди: Сперанского долбают?

– Сперанского отчасти. – Рогачев понижает голос. – Но, кажется, метят выше.

– Кого имеешь в виду? – Штейнберг испытующе смотрит на заведующего лабораторией. – Неужели Орбели?

Рогачев кивает и проходит к себе.

– Как это может быть, чтоб самого Орбели? – недоумевает Данилов. Снимает и протирает очки. – Невероятно.

– Леня, зайди, – зовет Рогачев, выглянув из загородки.

Штейнберг входит, садится у окна, берет папиросу из протянутого Рогачевым портсигара.