Дуглас Кеннеди - Момент

— Ты все еще не понимаешь. Для отца единственный способ выжить там — это забыть обо мне. Всё, для него я умерла. Меня больше нет.

— Извини, — сказал я, накрывая руку Петры ладонью.

Она не отстранилась. Наоборот, наши пальцы сплелись, и она сказала:

— Мне не стоило рассказывать тебе об этом.

— Я рад, что ты это сделала.

— Но теперь я в твоих главах предательница, разрушитель чужих жизней.

— Ты была ребенком. Ты никогда прежде не видела западного телевидения. Откуда ты могла знать? Более того, родители Маргерит наверняка знали, что рискуют…

— Я предала их, — сказала она, убирая руку.

— Ничего подобного. У тебя нет никаких доказательств того, что твои родители сообщили властям и…

— Пожалуйста, пожалуйста, прекрати свои попытки найти разумное объяснение. Проблема этой страны в том, что ты вынужден предавать других, чтобы выжить самому. Но в итоге ты предаешь себя.

Меня так и подмывало сказать «Мы все предаем себя», но я знал, что это прозвучит наивно и упрощенно. Глядя на нее, такую печальную, растроганный тем, что она доверяла мне настолько, что захотела поделиться своей тайной болью, я ловил себя на мысли, что мои чувства к ней становятся все более глубокими. Я накрыл ладонью ее руку, вцепившуюся в скатерть. От моего прикосновения она напряглась, но продолжала теребить застиранную ткань. Поэтому я крепко сжал ее руку, и, инстинктивно попытавшись вырваться, Петра вдруг медленно обхватила пальцами мою ладонь. Я посмотрел на нее и увидел, что она борется со слезами.

— Извини… — прошептала она. — Мне так жаль…

— Тебе не о чем сожалеть, — ответил я. — Не о чем.

— Ты замечательный парень… — Она по-прежнему была не в силах поднять на меня глаза.

— А ты замечательная девушка.

— Нет.

— Говорю же тебе: да.

— Но ты едва меня знаешь.

— Ты удивительная…

— Ты говорил это вчера.

— Да, и с тех пор не изменил своего мнения.

Она рассмеялась, потом затихла и крепче сжала мою руку.

— Никто никогда не говорил мне таких слов… — наконец произнесла она.

— В самом деле? — Я надеялся, что у меня не слишком удивленное лицо.

— Мой брак… это была любопытная сделка.

Я промолчал, ожидая продолжения. Но она вдруг потянулась к меню и пачке сигарет:

— Я умираю от голода. Целый день ничего не ела…

— Тогда давай закажем, — улыбнулся я.

— Спасибо тебе, — сказала она, и я знал, что она благодарит меня за то, что я не стал расспрашивать о ее браке.

Подошел официант. Мы оба заказали пасту. Я предложил заказать бутылку белого вина. Она согласно кивнула, добавив:

— Я открыла для себя итальянскую кухню только после того, как меня выдворили из ГДР. Сыр пармезан, лингвини, соус из моллюсков, настоящие мясные фрикадельки — все это была еда с другой планеты. Но ты, выросший в Нью-Йорке, должно быть, перепробовал все-все-все.

В следующие полчаса она дотошно выпытывала у меня подробности моего детства на Манхэттене. Ей хотелось знать обо всем, что меня окружало, о маленьких ресторанчиках («Таверна Пита» или «Биг Вонг Кинг» на Моттстрит в Чайна-тауне), где я регулярно обедал с отцом, о бродвейских театрах, куда меня водили ребенком, о приколах Ист-Виллиджа начала семидесятых. Она даже заставила меня продемонстрировать разницу между бруклинским и бронксовским акцентами, и особенно ее рассмешило, когда я копировал интонации своего отца ( Howyadoin ? [72] How (are) you doing? (англ.) — Как дела? ), типичные для бруклинского Проспект-Хайтс.

За едой Петра заметно расслабилась. Спагетти «карбонара» были и впрямь хороши, и домашнее белое вино шло на ура. Когда я заметил, что она заставила меня слишком долго говорить о Нью-Йорке и теперь моя очередь бомбардировать ее вопросами о детстве, она сказала:

— Но я хочу знать о тебе все… за исключением твоих бывших девушек. Или, по крайней мере, не сейчас.

— Ну, уж тут мне похвастаться нечем.

— Когда доходит до этой части жизни — интимной, — всегда есть что рассказать. И к тому же вино развязывает языки.

— Но ты же сама сказала, что мы сейчас не будем об этом.

— Хорошо, оставайся загадочным.

— Не более загадочным, чем ты.

— Да, но я чувствую, что твоя история куда счастливее моей.

— Что, твоя история так печальна? — спросил я.

— Да. Очень.

Выудив из пачки сигарету, она сказала:

— Я не против еще одной бутылки вина, если ты не возражаешь…

— Возражаю? — Я протянул руку и погладил ее по щеке. — Это так…