Эфраим Баух - Оклик

Папская булла о беззакониях.

Паханская булла. Прежний пахан, державший десятилетиями в страхе и ужасе двухсотмиллионный лагерек социализма, помер. Новый пахан через три года после исторических конвульсий Зинаиды Георгиевны и подобных ей-которым-несть-числа, затаптывающих друг друга насмерть по пути к гробу помершего пахана, в отличие от служек египетского фараона, добровольно отдающих свою жизнь Хозяину, открывал все мерзости, творимые усопшим, и тем самым выставлял всех этих вопленниц и истериков участниками шабаша, лишенными рассудка.

Было от чего рыдать вторично.

На миг представил себе Никиту Хрущева в папской тиаре и сутане, обшитой золотом. Ничего смешного. Разве обшитый золотыми галунами и увешанный всяческими бриллиантовыми орденами мундир генералиссимуса – не то же самое? А скромный депутатский значок и орден Ленина на отлично сшитом пиджаке Никиты Сергеича не подобен перстню с выгравированным на нем светильником на пальцах членов масонской ложи "Зеленая лампа", собирающихся также в доме Кацики?

И откуда у масонов эта страсть к изображениям светильников, ламп, факелов?

Не потому ли, что тайны их, не всегда благовидные, вершились во тьме?

Светящий ледяным ужасом свет ламп допросов и истязаний бил буквально из каждой строчки читаемого нудным голосом доклада.

А кто мы, единым скопищем сидящие в этом зале? Разве мы не разделены незримо на группы, подобные масонским? Во всяком случае эти, сидящие справа, миссионеры паханских положений и уложений, они уж точно принадлежат к одной из самых свирепых масонских лож, чьи тайны сегодня нам раскрывают.

Вот тебе и далекая от реальности книга о масонах, внезапно и парадоксально оказавшаяся самым точным и необходимым орудием для осознания десятилетиями скрываемой, невыносимо давящей и наконец вулканически прорвавшейся действительности.

За строками этой книги мерещились грандиозные залежи еще не раскрытых параллелей и ассоциаций.

Именно от этого, внезапно мне открывшегося, а не от ужасов, читаемых монотонно из-под дорогих очков, похолодели кончики пальцев ног, спина покрылась потом, зашевелились корни волос на голове.

Рядом со мной сидел Гришка Буть, пятикурсник с филологического, небритый, едва опохмелившийся; перочинным ножиком что-то остервенело вырезал на столе.

"Сейчас я зачитаю вам эти документы …" – сказал монотонный голос с таким выражением, как будто именно он самолично решился вынести эти документы на суд народа, – " письмо И. К. Крупской: Лев Борисович! Из-за короткого письма, которое я написала под диктовку Владимира Ильича с разрешения врачей, Сталин позволил себе совершить вчера по отношению ко мне необычайно грубую выходку… Я обращаюсь к вам и к Григорию, как к близким товарищам В. И. и прошу защитить меня… от скверных ругательств и у гроз…”

– Твою мать, – угрожающе выругался Буть, – кто это Лев Борисыч?

– Каменев, – ответил я.

– А Григорий?

– Зиновьев.

– Самые, значит, враги народа и близкие товарищи В. И.? А, сучье вымя, мать твою размать!…

– Тише, товарищ, – зашикали на него сидящие сзади гладко прилизанные и благоухающие одеколоном аспиранты, ловящие каждое слово докладчика как сладостную облатку, опускаемую им в рот самим новым папой и тем самым причащающим их тайнам папского и мадридского дворов.

– Волк тебе товарищ, – буркнул Буть и с еще большим остервенением принялся скрести ножом по столу.

"…Письмо В. И. Ленина: товарищу Сталину; копии: Каменеву и Зиновьеву. Дорогой товарищ Сталин… "

– Е-мое, – озверел Буть, – тебе бревном по кумполу, а ты – "дорогой"…

"…предпочитаете ли вы взять ваши слова обратно и извиниться, или же вы предпочитаете разрыв между нами отношений Искренне ваш Ленин… ”

– Да что они там, все чокнутые, или совсем иезуиты? Дорогой, вы свернули мне челюсть, а я вам пасть порву, искренне ваш, – орал Буть, но его никто не одергивал, ибо в зале тоже стоял страшный шум. Никакие ужасы, читаемые дальше, почему-то не произвели на братию такого впечатления, как эта ссора двух паханов.

"…Шум в зале…” – добросовестно прочитал докладчик и отпил воды из стакана, – "…значительное число выдающихся… пали жертвой деспотизма Сталина… "

Сжав скулы и побледнев, благоухающие аспиранты и ассистенты с кафедр истории партии и всяческих матов вкупе со своими доцентами и профессорами на глазах беспартийной публики привыкали к новому словосочетанию – "деспотизм Сталина".