Эфраим Баух - Оклик

Внутреннее формирование духа шло в нас до того незаметно и быстро, что когда я, вернувшись с практики домой, пошел в старый парк, где мы, одноклассники, собравшись из разных городов, наперебой делились впечатлениями прошедшего года, Люда Бережная и Шурик Самбурский слушали меня, широко раскрыв глаза, не понимая вообще, что со мной произошло.

Я пытался отбрехиваться веселыми байками из студенческой жизни, на их взгляд невероятно интересной, но временами им казалось, что я говорю безумные вещи, так все это далеко было от привычной, медленно просыпающейся реальности.

Лежа в бабушкиной спальне ночью, я пытался какой-то единой мыслью или ощущением охватить весь целиком прошедший год моей жизни, и виделся он мне мощной облачной грядой, выползшей из этого невзрачного домика и теперь стоящей поодаль ступенью в завтра, соединяющей земное и небесное.

Я был вознесен в обессиливающий своей бренностью и суетой фокус амфитеатра жизни и низвергнут на смертное дно, вкусив обморочную горечь возвращения в жизнь.

Недостаточно было простых слов, чтобы застолбить то главное и немногое, открывшееся мне в эту полосу времени. Необходима была чеканная медь латыни, от которой филологи дохли, как мухи, но именно ею закреплялась вечность на мемориальных плитах.

Я вскакивал с постели: мой сон прорезал трубный глас иврита, на котором писались первые заповеди на скрижалях Завета, и последние, что загремят рогом в день восстания мертвых, а в этот миг непробужденными таились в пыльном молитвеннике у бабушкиного изголовья.

СТОЖАРЫ-ПОЖАРЫ: ДЫМНЫЙ ШЛЕЙФ ПЕЧАЛИ.

БЕЗБЫТНОСТЬ, РАЗГУЛ И ЖАЛОСТЬ.

ОЗНОБ ЮНОСТИ.

ЧОПОРНОСТЬ И ТОПОРНОСТЬ.

ПОРОСЛЬ: ЦВЕТЫ ПО ОСЕНИ.

ОПРОКИДЫВАЮЩАЯ ВОЛНА: ПИРУШКИ, ВЕЧЕРА,

ОСЛЫ И ПЕТАРДЫ.

ПО ОБОЧИНАМ ПИКНИКА.

СНЕЖНАЯ ШАПКА.

ВЛАДИМИРСКАЯ ГОРКА: КЕЛЬИ ЖЕНСКОГО

МОНАСТЫРЯ.

ОГНЕННЫЙ ВХОД: ОТЛУЧАЮЩИЙСЯ ПРИВРАТНИК.

СФОКУСИРОВАННОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ.

СОБАЧЬЯ МОРДА НА ФОНЕ ЛУНЫ.

РАЗРЫВ: ПЬЯНЬ КРУГОМ И СТУК КАБЛУЧКОВ.

ХВАТАЮЩИЙСЯ ЗА ПЕРО, КАК ЗА СОЛОМИНКУ.

МЕЛАНХОЛИЯ ОТЦА И ЖИЗНЕРАДОСТНОСТЬ

МАТЕРИ.

СОРОКСКАЯ КРЕПОСТЬ, ШПАНА, УГОЛОВНИЧКИ:

СРЕДИ СВОИХ.

ПРИВКУС ЗАТАИВШЕЙСЯ ГИБЕЛИ.

СЖИГАНИЕ МОСТОВ.

БЕКИРОВ ЯР: КРИПТ ОТШЕЛЬНИКА.

СОН: ОЩУЩЕНИЕ ДВЕРИ, РАСПАХНУТОЙ

ВО МРАК.

И – чуть свет в покосившееся окошко – я открывал пыльный молитвенник еще до того, как бабушка перестанет похрапывать и, проснувшись, первым делом скажет, что не спала всю ночь, открывал в тайном страхе: не разучился ли читать, не забыл ли звуки, чей трубный глас сокрыт до времени и лишь слабые отзвуки иногда доносятся с ночных горизонтов, колеблющихся отсветами дальних пожаров.

В небе низко и тревожно стыли Стожары.

Мы вернулись в университет дней за десять до начала занятий, ибо шла перетасовка с общежитиями: нас без конца переселяли из корпуса в корпус, комнаты пустовали, мы шлялись по коридорам, беспутными полуночниками валялись на голых пружинах коек, выволакиваемых нами на балконы красного уголка, вели бесконечные невинные шуры-муры с грустными абитуриентками, которые не сдали вступительных экзаменов и доживали в общежитии последние дни; в общей суматохе приездов, расставаний, переселений, в общежитии обитала уйма незнакомых девиц и мужиков, которые затем внезапно исчезли без следа. Быть может, комендант сдавал в летние месяцы тайком комнаты для свиданий, но такого числа шатающихся по тихим углам пьяных и каких-то великовозрастных девиц, что-то жарящих на общей кухне, ни до, ни после этих дней не припомню.

К ночи уже становилось прохладно, и до рассвета за домами и республиканским стадионом по горизонту стояло отчетливое зарево невесть чего, тревожно проникающее даже сквозь закрытые веки спящих на балконах. Дешевое молдавское вино в чайниках не кончалось, и носил его из чайной тоже провалившийся абитуриент Володя, который за неимением других дел взял на себя роль сводника: по его словам, со мной жаждала познакомиться девочка Оля, и он тут же ее привел на балкон, симпатягу со вздернутым носиком и косичками, которая ужасно переживала свой провал на вступительных экзаменах и не столько из жажды учиться, а потому что ей страсть как не хотелось расставаться с вольной и безалаберной студенческой братией и возвращаться домой к маме в тепличную жизнь. Выпив чуточку вина, которое подливал ей тот же Володя, она то размазывала слезу, то неумело, кашляя и задыхаясь, пыталась курить, пока я на правах старшего и опекающего не вырвал из ее рта сигарету: это и мое бренчание на гитаре окончательно привязали ее ко мне; вокруг стоял сплошной балаган: пили, пели, носились, как угорелые и всем табуном, возглавляемые Витей Канским, а короче – Конем (на кличку обижался, но откликался), чуть ли не гогоча по-лошадиному, скакали за гладкой и крепко сбитой кобылкой, племянницей коменданта, которая, стреляя глазками, покачивая бедрами, светясь кожей матовой белизны и расточая вокруг себя запахи молочной свежести, не ходила, а вихрем летала из комнаты в кухню, из кухни куда-то мимо наших балконов, завихривая всех, кто оказывался поблизости, шлепая босиком своими чуть разлапистыми крестьянскими ногами, а Оля сидела у края моей койки, на жестких пружинах и не сводила с меня глаз, и так мне было ее жалко, и ничего я не мог ей сказать, только глупо дергал струны и все думал, как бы тихонько ускользнуть из всего этого ералаша, разгула, бестолковости.