Анна Матвеева - Небеса

— Теперь-то что, уже все закончилось, — как могла мягко сказала Вера. — Многие и сейчас не верят Синоду, считают, что епископ виновен. Просто покрывают его, у нас даже была заметка под таким заголовком: «Своя рука, владыка?» В высших церковных кругах полно гомосексуалистов, пусть вам это и неприятно услышать; вот они-то и прикрыли глазки на похождения нашего голубя. Но что сейчас, после драки?

— Ох, еще будет драка пуще прежней, — заторопился Илья Андреевич и снял со спинки стула свой шарф, похожий на мертвую кошку. — Вот увидите.

— А как звали тех спонсоров? — спросила Вера.

— Того, с шеей, Алексеем, а нерусского — Баяном, кажется. Или Батыром. Ну, простите меня, Вера Геннадьевна, за вторжение, может, я и правда зря побеспокоил? — Гость поспешно надел шапку на свою уродливую голову и побрел к двери.

Сумасшедшие так никогда не поступали, они всегда стремились выжать из своего визита все до капли и оставляли кабинет неохотно, как нажитое имущество.

— Разберетесь с этим? — спросил Илья Андреевич уже на самом выходе, застыв в просительной позе, отшлифованной в советские времена.

Вера Ильи Андреевича Кожухова в печатное слово и всемогущество Веры Афанасьевой была поистине безграничной.

За время работы в газете Вера выработала у себя чутье к разным сенсациям и сразу поняла — решением Синода все не кончится. Очевидно, публику готовили к новым откровениям, и Вера предчувствовала взрыв. Разговоры о владыке не стихали, но скандал на время переместился внутрь церкви — Артем несколько раз проговаривался, что обстановка стала невозможно тяжелая и многие батюшки собираются покидать епархию.

Мирской Николаевск временно позабыл о церковных скандалах, народ вначале долго отмечал новогодние праздники, а теперь готовился принять на себя очередную волну — новомодный Святой Валентин, День защитника отечества, Восьмое марта… За время, прожитое с Артемом, Вера привыкла не отмечать эти праздники и не обижаться за отсутствие подарков. Да и не нужны были Вере подарки…

Артем с каждым днем уходил все дальше от нее и одновременно с этим неуклюже пытался склеить разбитую семейную чашку. Бедный, бедный Артем — как же били по глазам его старания, как заботливо вел он себя с Верой и каким холодом веяло от его заботливости! Веру не обманешь: за самым внимательным жестом она видела этот холод и страдала от него словно лютой зимой — впрочем, зима и так была лютая, полсотни лет, вспоминали, не было в Николаевске таких морозов. Даже щедрости Алексея Александровича не хватало, чтобы залечить нанесенную Вере рану — ножевое, проникающее ранение в область души, в область любви…

Алексей Александрович, однако, не спешил появляться, и телефоны его молчали как убитые. Вера позвонила ему сразу после ухода вечернего гостя — ведь портрет игумена Гурия заказчик рисовал исключительно в светлых и радостных красках. Не говоря о том, соображала Вера, укладывая трубку на рычаги, что Алексей Александрович вполне мог оказаться тем спонсором-искусителем, на которого жаловался прихожанин. А что? Совпадало имя, и внешность была узнаваема. Забавное коленце!

Вера так разволновалась, что не смогла больше работать тем вечером — чего с ней в принципе никогда не случалось: она с легкостью писала, даже будучи нездоровой — работа исцеляла лучше лекарств. Но сейчас будто маленький барьер выставили между Верой и листом бумаги — поэтому журналистка сдала кабинет под сигнализацию и прислушивалась к постанываниям лифта.

За целый день бездействия машина промерзла и покрылась тоненьким морозным налетом, равномерно выкрасившим стекла и зеркала. Веру это даже обрадовало — совершая методичные движения щеткой, ей было легче думать.

Что могло так смутить ее, ведь она крайне редко сомневалась и никогда не мучилась, застигнутая перед выбором?

…У Веры имелись собственные убеждения, внутренние запреты или, если угодно, принципы. Она никогда не сверяла их с общепринятыми, к примеру, евангельскими заповедями, но знала точно, что можно делать, а чего делать категорически нельзя. К примеру, когда они с Артемом шли к венцу, Вера уже не была невинной: так получилось, и она никогда не жалела о коротком опыте, который случился у нее сразу после школьного выпускного. Артем был девственником и даже не сомневался в том, что невеста от него в этом отличается. Внутренние принципы, те самые законы, по которым жила Вера, не разрешили ей обмануть будущего священника, не разрешили обмануть его ожиданий, и она обманула его с чисто женским тщанием в другом. А вот изменять Артему или скрывать от него свои похождения она бы не стала: это унизительно в отличие от прошлого — сверженного и позабытого. Так рассуждала Вера, привычно маскируя мелкой ложью несоответствия и недоговоренности, проникающие в любую семью с целеустремленностью тараканов и свойственной им же самым волей к жизни.