Ирвин Уэлш - Кошмары Аиста Марабу

– Вы очэнь напряженный, – сказала она. – Позвать девочку, чтобы помассировала вам шею? А может, не только шею?

– Ээ… мне бы лучше стакан воды, если можно. Доусон обиженно скривил губы:

– Да, Сади, принеси воды. Для меня и мистера Джеймисона тоже. После ваших подвигов, надо полагать, вас мучает жажда, как верблюдов в пустыне.

– И не говорите! – одобрительно закивал я.

Сади вышла, но скоро вернулась, неся поднос с тремя стаканами и кувшином ледяной воды. За ней в комнату вошли три белых девицы: тощие, недокормленные, грязные, взор затуманен, глаза воспалены.

Я немного отпил из стакана, вода была такая холодная, что сводило зубы.

– Значит, вы охотник, как мистер Джеймисон?

– Да, однако, наверное, не такой удачливый, как Сэнди… – начал я.

Доусон прервал меня, гнусно ухмыльнулся и заявил:

– Я бы не сказал, что мистер Джеймисон добился особых успехов на охотничьем поприще. Однако, должен сказать, всегда было сложно найти охотников, которые признали бы себя добычей. На чем вы специализируетесь, Рой?

– В основном акулы, но попадались и падальщики. Доусон поднял бровь и с пониманием кивнул:

– А вы, мистер Джеймисон, все так и ходите на зверей-каннибалов?

– Ну да, – нервно ответил Сэнди, – Видите ли, в арсенале жителей африканских деревень, кроме копий, ничего нет, поэтому они практически беззащитны против львов, нападающих на поселения…

– Да уж, – улыбнулся Доусон, – чаще всего каннибализмом грешат животные, уже давно пережившие свой расцвет. Зверь теряет быстроту и ловкость, присущие молодости, и просто не в состоянии поймать себе дичь для пропитания.

– Однако человек – легкая добыча, – сказал Сэнди и осекся, когда до него дошел смысл его слов.

– О да, – медленно, с коварным видом закивал До-усон, – о да. Он пристально посмотрел на Сэнди, потом вдруг мертвенно побледнел и сказал дразнящим, игривым тоном, абсолютно не сочетавшимся с выражением лица: – Мистер Джеймисон, я хотел бы задать вам один вопрос: понимаете ли вы значение ритуала?

Сэнди, заметно встревоженный, взглянул на меня, потом снова на Локарта Доусона.

– Как спортсмен… – начал он, но Доусон поднял свою пухлую руку, чтобы тот замолчал.

– Спортсмен. Какой… анахронизм. Нет смысла говорить о ритуалах со спортсменом. – Слово «спортсмен» он произнес с усмешкой, комично понизив голос. – Роль ритуала состоит в том, чтобы защитить от опасности тех, кто в случае опасности теряет больше всего. Разве не так, Рой?

– У меня не было возможности глубоко изучить данную концепцию, однако, должен признаться, ваши рассуждения, на первый взгляд, весьма привлекательны.

Доусона, похоже, раздражало, что я ему не поддакиваю.

– А то, что спортсмен – это анахронизм? Было ли у вас время углубиться на этот счет? – тон его становился вызывающим.

– Мне, пожалуй, понадобится более детальное определение, прежде чем я осмелюсь его прокомментировать.

Доусон улыбнулся.

– Отлично, – он заправил футболку в штаны и рыгнул. – Я утверждаю, что спорт, как и все остальное, уступил место бизнесу.

Разрази меня гром! Ведь не хотел, а все равно вписался в этот спор:

– Что касается спорта. Так или иначе, в рамках культуры спорт является для людей одной из точек соприкосновения, общим интересом. Отнимите у людей общие интересы, и вы получите разобщенное общество одиночек. Спорт дает людям ощущения, не сравнимые с меркантильными устремлениями. Наши ценности потускнели и извратились настолько, что средство самореализации, т. е. деньги, превратилось в самоцель. А ведь целью может быть спорт. Или, например, искусство. Или скорейшее низвержение в хаос.

Доусон захихикал, будто заработала пневматическая дрель, телеса его мерно покачивались.

– Вы правы, Рой, спорт движет массами, но значимость это движение приобретает по мере того, как массы вовлекаются в экономический процесс, становятся потребителями. Чтобы продать массам спорт, его нужно упаковать, это должен быть досуг, доступный их пониманию. Да, в прошлом у людей были семьи, общины, было чувство локтя. Через это люди развивали общие представления о мире, создавали различные культуры. Сейчас далеко не все культуры приемлют политику прибыли, и поэтому взамен им должна прийти новая, более сильная и богатая культура, либо им придется усвоить эту политику. Семья и общество должны и дальше отдаляться друг от друга, их места должна занять работа при том, что взаимодействие их друг с другом должно лишиться всякого смысла, чего бы это ни стоило. Они принадлежат, как определяют это наши американские друзья, разным подразделениям. И должны быть экономически и физически разделены…