Ханна Маккоуч - Под соусом

Я слышу негромкое жужжание. Фрэнк с надеждой в глазах показывает мне вибратор размером с пулю:

— Я купил это для тебя.

— Для меня?

— Ну да, ты же сказала, что любишь.

— Я? — абсолютно уверена, что ничего такого не говорила.

Я превратилась в подопытного кролика: Фрэнк нажимает на разные кнопочки, соответствующие разной силе давления. Он хочет, чтобы мне было хорошо, но, совершенно обескураженная, я начинаю подозревать, что в действительности мои ощущения его не интересуют. Ему важнее доказать, что он может сделать мне хорошо.

Мои попытки поэкспериментировать Фрэнк пресекает. Он берет инициативу на себя, он главный. А я-то всегда думала, что такое распределение ролей мне понравится.

— Фрэнк, — я кладу свою руку на его подрагивающую ладонь, — успокойся, все нормально. Ты и без этого отлично справлялся.

— Правда? — недоверчиво переспрашивает он, но жужжание прекращается, и Фрэнк опускает руку мне на живот. — Мне так не показалось.

— Ну и напрасно, — уверяю я таким тоном, будто знаю в этом толк. Незачем ему видеть, каким я стала тормозом в сексе.

Чтобы загладить эту неловкость (надеюсь, нашу общую), мы переходим к активным действиям. Как атлеты, мы прыгаем так энергично и дико, что через пять минут рама кровати ломается, и матрас заваливается одним углом на пол. Мы хохочем. Ну разве мы не созданы друг для друга? Разве нам не весело?

Фрэнк кончает. Я — нет. Я зациклилась на том, чтобы расслабиться, а при таком подходе по-настоящему расслабиться невозможно. Желудок завязывается узлами. По меньшей мере каждые две минуты я сжимаю ягодицы, пытаясь удержать (только этого не хватало!) газы. Намучившись, бегу в ванную — якобы почистить зубы.

— Лейла?

Фрэнк стоит под дверью. Я лихорадочно прикидываю, нужно ли его впускать. Яркий свет в ванной подчеркивает каждую целлюлитную ямочку. Глядя на свою жалкую физиономию в зеркале, я думаю: не создана ты для жизни с людьми, чучело. Подыщи себе подходящую стаю волков и тусуйся с ними. Или с семейством медведей.

— Одну секунду! — Я хватаю зубную щетку (их три в стаканчике на раковине) и выдавливаю аккуратную полоску пасты. Боюсь, что веду себя слишком бесцеремонно, — что, если Фрэнк один из тех парней, которые терпеть не могут, когда кто-то пользуется их зубной щеткой? Ну и пошел он, решаю я и начинаю истово чистить зубы. Дверь, слава богу, заперта.

— С тобой там все нормально?

— Да! Порядок! Просто чищу зубы!

— Ты не против, если я зайду отлить?

Окна нет, выключателя от вентилятора тоже не видно. Одной рукой я чищу зубы, другой размахиваю туда-сюда перед задницей, чтобы развеялось. Конечно, я не обязана его впускать, но вдруг он подумает, что я тут ширяюсь втихую или еще что? Я хочу, чтобы он считал меня крутой девчонкой! Крепко зажмурившись, я сплевываю, молюсь, размахиваю руками и вытираю рот цветастым полотенцем. Поворачиваю ручку и распахиваю дверь.

На губах Фрэнка неопределенная улыбка. В ярком свете ванной я замечаю маленькие красные пупырышки на внешней стороне его рук, и хватаюсь за этот недостаток как за соломинку. На бачке унитаза стоит тюбик геля для волос «Пантин». Воображаю, как Фрэнк, обеспокоенный собственной внешностью, укладывает волосы перед зеркалом — нарочито небрежно. От этого мне становится легче, но ненадолго.

Нырнув обратно в постель, я лихорадочно натягиваю одеяло до самого подбородка. Мне хотелось, чтобы между нами все было непринужденно и естественно, но я сама взвинтила себя до такого состояния, что какая уж тут естественность. В кишках снова заурчало. Мое бунтующее тело производит такие звуки, что я готова отдать жизнь, только бы они прекратились.

Фрэнк забирается в кровать и обнимает меня. Лицо у него умиротворенное, дыхание пахнет красным вином, марихуаной, соусом к спагетти и салатной заправкой. А от меня чем? Ах да, зубной пастой. Уф.

Неусыпным караульным у собственного тела, я отсчитываю час за часом, прислушиваясь к машинам, «скорым» и «пожарным» на Второй авеню. Тени на стенах и потолке, как в детстве, превращаются в людей. У бабушки с дедушкой в Нантакете был домик, весь утопающий в розах. Там, лежа на верху двухъярусной кровати и вглядываясь в тени на потрескавшейся побелке потолка, я разыгрывала целые пьесы с участием угрюмого бакалейщика Джимми, сморщенной старушки Чокстик, толстого садовника Эрни. Здесь, у Фрэнка, тени чужие — резкие, угловатые, неестественные, похожие скорее на машины, чем на людей.