Герман Вук - Внутри, вовне

Мистер Джон Уортингтон считал, что ничуть не хуже. Мистер Уортингтон, глава корпорации «Оборудование для прачечных», много лет уговаривал папу избавиться от Бродовского и Гросса и построить новую прачечную с паровыми стиральными машинами. Как вы знаете, папа отказывался. Но он спросил мистера Уортингтона, поддержит ли он строительство нового бетонного здания для прачечной «Голубая мечта», и тот сказал, что поддержит. Корнфельдер тоже обещал свою помощь.

Так что из недели в неделю большинство разговоров за ужином вертелось вокруг того условия, которое поставили два финансиста — Корнфельдер и Уортингтон. Они хотели, чтобы Бродовский и Гросс получили хорошие отступные и ушли из дела, а без этого они отказывались финансировать строительство нового здания. Но папа тоже был упрямый. Он говорил маме, что Бродовский и Гросс, может быть, и согласятся взять отступные, но они все равно будут считать себя компаньонами. Когда они истратят свои отступные, кончится тем, что ему, папе, придется их содержать, как он содержал дядю Йегуду. Как это ни удивительно, особенно если принять во внимание мамино презрение к Бродовскому и Гроссу, мама на этот раз согласилась с папой.

— Послушай, ты всю дорогу вел свое дело вместе с этими двумя дураками, — сказала она в тот вечер, когда папа отправлялся на встречу с финансистами. — А теперь два гоя хотят, чтобы ты выбросил своих компаньонов на улицу. Так не пойдет. Но в конце концов они все равно согласятся финансировать новую прачечную, вот увидишь.

Как вы знаете, папа победил, и новую прачечную решено было-таки строить, с компаньонами и всем прочим. Эта победа, возможно, была папиным смертным приговором — но кто же может предвидеть такие вещи? А пока что из-за того, что он отправился на эту встречу, я отправился в лагерь «Орлиное крыло». По поводу мистера Уинстона, я уверен, папа был бы на стороне «Бобэ».

Как бы то ни было, все было решено и подписано. Я больше ни разу не побывал на фейдеровской ферме. Не знаю, сохранилась ли она по сей день. Я не помню, где она находилась. Знаю только, что туда нужно было ехать на поезде с паровозом; давно уже не слышал я пыхтения старых паровиков и их свистков; но я отлично помню, как такой паровик, кряхтя и выбрасывая клубы грязного дыма, вез меня в золотое лето, к яблоневым садам, где на траве лежали сбитые ветром, изъеденные червями плоды, наполняя воздух сладким, терпким ароматом; к шерстяному гамаку, на котором я качался между яблонями, читая книги про Тарзана; к зеленым лугам, где над молочаем и золотарником порхали бабочки-данаиды; к пахнувшим пометом коровникам, в которых роями кружились мухи, и к вкусу теплого парного молока; и к крохотным, в розовых пятнышках ящерицам, юркавшим по камням у реки. Фейдеровская ферма, как и Олдэс-стрит давно минувших дней, живет только в моей памяти — а теперь, может быть, и в этих беспомощных строках, если они когда-нибудь увидят свет. В то лето я поехал в лагерь «Орлиное крыло», а потом год за годом ездил в другие лагеря, до тех пор, пока не избавился от всяких лагерей, начав работать на Гарри Голдхендлера, царя реприз.

И вот здесь мой рассказ начинает двигаться по главной колее, по мере того как растворяется в небе последний дымок старого паровоза и затихает эхо его свистка, а сам паровоз исчезает вдали, уходя по боковой ветке, по которой я больше никогда не ездил.

В автобусе, отправлявшемся в лагерь «Орлиное крыло», среди группы больших мальчиков, сидел Поль Франкенталь. Да, вот это была неожиданность! Мистер Уинстон не сказал мне, что Поль едет в тот же лагерь, а сам Поль, с тех пор как мы переехали на Лонгфелло-авеню, в школе делал вид, что не замечает меня. В автобусе он снова притворился, что он меня не видит. Когда я, проходя мимо, махнул ему рукой, он отвернулся и с прежней олдэс-стритской самоуверенностью продолжал что-то рассказывать о бейсболистах Бэйбе Руте и Луисе Гериге, снова повторяя свою старую выдумку, что его отец с ними знаком.

Один из слушателей Поля, красивый мальчик с густой курчавой черной шевелюрой, недоверчиво измерил Поля чуть прищуренными глазами, насмешливо скривив верхнюю губу. Он сидел у открытого окна, сцепив руки; на нем были длинные брюки, светлые клетчатые носки, щегольской пиджак и галстук. Я увидел, как этот мальчик поднял к лицу руки, сложенные лодочкой, а затем выдохнул в окно струйку дыма. Уф! Поль Франкенталь, случалось, тоже покуривал иногда на школьном дворе. Но делать это в автобусе, под самым носом у воспитателей! Кто мог быть этот парень? Я прошел дальше по проходу. Так я впервые мельком увидел ныне прославленного писателя, запечатлевшего в своих произведениях жизненный опыт американского еврейства.