Герман Вук - Внутри, вовне

Вы должны меня поздравить. Я — жених. Это был для меня дар Божий, прямо с небес. Я встретил мою суженую здесь, в Риге, пока я занимался оформлением шифскарты, и я сразу понял, что это моя судьба. Она происходит из одной из лучших еврейских семей Риги, ее отец — богатый маклер по торговле сеном и фуражом, и он очень ученый человек, а ее мать приходится дальней родственницей самому Виленскому Гаону. Приданое очень щедрое, хотя мы все еще обсуждаем подробности, и я еще не все получил, а пока мы поселились в Риге в уютной маленькой квартирке. Малка, моя возлюбленная нареченная, не хочет ехать в Америку, она говорит, что там люди недостаточно благочестивы, так что мы остаемся в Риге…»

Дальше шли многочисленные подробности о семье невесты, о квартире, о надеждах Велвела стать компаньоном своего тестя в торговле сеном и фуражом и о замечательных рижских евреях. В письме ни слова не говорилось о тех немалых суммах денег, которые папа послал Велвелу. Насколько я помню, кончив читать письмо, папа озадаченно сказал:

— Странно: он ничего не пишет о деньгах.

— О деньгах? Он же сын кайдановки! — огрызнулась мама.

На этом мои воспоминания тускнеют. О дальнейших похождениях дяди Велвела мы еще расскажем — это была лишь его первая выходка; но — всякому овощу свое время.

Когда у «Бобэ» начиналась хандра, с этим уже нельзя было ничего поделать. «Бобэ» приходила в норму сама, занявшись каким-то делом: пекла какой-нибудь необычный пирог, или варила диковинный суп, или еще что-то стряпала по рецепту старого галута. Сразу же, только приехав, она стала приготовлять отличную домашнюю настойку, которую разливала по множеству кувшинов. В то время в Америке уже был в силе сухой закон, и законно купить можно было только какое-то лиловое пойло, совершенно не хмельное. На Олдэс-стрит бабушкина настойка произвела сенсацию. Мама как-то дала эту настойку попробовать Франкенталевой матери на шабес, хотя Франкентали шабес не очень-то и отмечали. На другой день миссис Франкенталь, сияя белозубой улыбкой, появилась у нас в квартире; она стала расхваливать «Бобэ» на своем жутком галицийском идише, превозносить до небес ее настойку и отпускать намеки — легкие, как шаги бронтозавра, — что она была бы ужасно благодарна за кувшин-другой такой настойки и готова была бы даже за нее заплатить. Ее муж был от настойки без ума.

«Бобэ» вежливо направила миссис Франкенталь к своей невестке, для которой она, по ее словам, и сделала эту настойку. Так что дело было за мамой. И миссис Франкенталь вынуждена была начать все сначала и обхаживать маму. Она соловьем заливалась о том, какой я блестящий ребенок — по словам Поля, краса и гордость класса мистера Уинстона, — и о том, что ее муж всегда внушает Полю брать пример с Дэвида Гудкинда, и о том, что я покорил сердца всех девочек в классе 7-А — такой я писаный красавец. Маму было хлебом не корми, а подпусти ей такой лести, да и я не прочь был послушать про себя такие панегирики, ходя оба мы знали, что все это враки, и что по отношению к Гудкиндам обитатели франкенталевской квартиры — это почти то же, что Ку-ку-клан, и что Франкентальша просто зарится на бабушкину настойку.

Должно быть, ее муженек приказал ей не возвращаться без товара, потому что она все тараторила и тараторила и никак не хотела уходить. Мама позволила ей полебезить и поунижаться, пока Франкентальша совсем не выдохлась. Тогда мама сказала, что «Бобэ», конечно, сделала эту настойку на Песах, когда вся семья соберется и навалится на настойку и будет пить ее галлонами, но если что-нибудь останется, то, конечно, она охотно даст миссис Франкенталь кувшинчик. А пока она попросила передать привет мистеру Франкенталю и Полю. Миссис Франкенталь капитулировала и ушла, кинув на маму тот взгляд Дракулы, который ее сын явно у нее унаследовал.

После этого бабушкиного торжества напряжение в нашей квартире ослабло. Но мама стала нажимать на папу, чтобы он помог доставить в Америку ее замужнюю сестру Ривку — с мужем и всем семейством, — которых можно было бы поселить вместе с «Бобэ». Папа уже переписывался с Ривкой, но Ривкин муж отвергал капиталистическую систему, и чтобы уладить этот вопрос, нужно было время. А тем временем мама присмотрела просторную пустующую квартиру на Лонгфелло-авеню, в нескольких кварталах от Олдэс-стрит, но все еще в микрорайоне моей 75-й школы. Мама хотела сразу же выплатить все, что нужно, за квартиру на Олдэс-стрит и переселиться на Лонгфелло-авеню как можно скорее. Она доказывала, что Ли быстро растет, да и я уже не ребенок, и нельзя мне больше спать вместе с сестрой на диван-кровати, да и на кухне тоже, хотя там я сплю один на полу, а Ли на раскладушке. Но папа уперся. Он возразил, что Велвел вытянул все наши сбережения, а чтобы оплатить переезд в Америку Рив-ки со всеми ее чадами и домочадцами, нужно целое состояние. Более того, в прачечной «Голубая мечта» дела тогда, как назло, шли неважно. Не такое это было время, чтобы позволить себе начать больше платить за квартиру.