Герман Вук - Внутри, вовне

Если вам любопытно, что это был за рассказ, из-за которого изначально разгорелся весь скандал, то, поскольку журнал, в котором он был напечатан, читают одни лишь раввины да университетские профессора, так что вы могли этот рассказ и пропустить, я уж, так и быть, вкратце изложу его содержание. Рассказ назывался «Как мой отец пердел». Повествование ведется от лица маленького мальчика; действие происходит в канун Йом-Кипура. Как всем известно, евреи в Йом-Кипур целые сутки ничего не едят, а накануне вечером, перед началом поста, они обычно очень плотно ужинают; хотя я на собственном многолетнем опыте убедился, что чем меньше есть накануне Йом-Кипура, тем легче выносить двадцатичетырехчасовой пост. Итак, в рассказе отец мальчика накануне Йом-Кипура наедается до отвала, так, что у него начинается коловращение в желудке. Он берет мальчика с собой в синагогу, и они сидят рядом на одной скамье. Питер извлекает массу комических эффектов из контраста между торжественной молитвой «Кол-Нидрей» с последующей страстной раввинской проповедью о раскаянии и тем, что отец мальчика неустанно производит неприличные звуки и портит воздух, в то время как мальчик искренне старается покаяться в своих прегрешениях.

Вообще-то, мы, евреи, любим зубоскалить над своими нравами и высмеивать самих себя, и наша литература полным-полна таких вещей; но, сочиняя этот свой шедевр отчуждения, Питер, должно быть, зашел слишком далеко и чересчур многим наступил на мозоль. Поднялась ужасная буря, которая не утихала много месяцев, и в домах еврейской интеллигенции только и говорили, что об этом рассказе Питера Куота: одни были за, другие — против. Короче, Питер был у всех на устах — как в свое время Диккенс после появления «Рождественской песни». Если вдуматься, то ведь и Скрудж — это тоже пример отчуждения. Вообще, тема отчуждения — это для писателя просто золотая жила. Может, и я когда-нибудь тоже что-нибудь выжму из этой темы, хотя пока я представления не имею, как это сделать. Но я хотел вам рассказать о собственной йом-кипурной истории, а это — случай совсем другого рода, чем у Питера. Но, по крайней мере, моя история — это чистая правда, а Питер свою выдумал. Он сам мне в этом признался. Жуткое дело, но, надо отдать ему должное, описал он все это очень ярко и на самом деле смешно.

Мы перескакиваем к тому времени, когда мне уже девять с половиной лет, — примерно в ту эпоху, когда со мной случилась история в канун Дня Всех Святых. Папа и мистер Эльфенбейн, когда их выгнали из синагоги на Келли-стрит, создали Минскую конгрегацию и начали строить здание для синагоги. Подрядчик вырыл большой котлован для фундамента, но после этого выяснилось, что у конгрегации слишком мало денег: их хватило, чтобы построить только подвал, в котором оборудовали синагогу, да еще на то, чтобы воздвигнуть над подвалом изящный фасад с каменным крыльцом, ведшим к разукрашенным двойным дверям, за которыми ничего не было — одно лишь перекрытие над подвалом. Предполагалось, что это — временное сооружение. Я уже упомянул, что сейчас Минская синагога — это последняя действующая синагога, оставшаяся в опустевшем Южном Бронксе. Но она все еще представляет собою подвал, увенчанный фасадом и дверьми, которые никуда не ведут.

Мой отец решил придать блеск этому холодному подвалу, создав там хор для Дней Трепета. Я в этом хоре пел детским сопрано. Репетировали мы в темной квартире нашего раввина — крутого старика с длинной черной бородой, сурового злыдня, каких было немало в старом галуте. У него была совершенно ангелоподобная блондинка дочь: иногда она быстро, как тень, прошмыгивала мимо нас в передней. На репетициях я вел себя очень благочестиво; я, как мог, старался подлизаться к раввину, ненароком показывая, что знаю иврит и идиш, и зорко следя, не промелькнет ли поблизости тень раввинской дочки. Как-то вечером я сумел освободиться за некоторое время до окончания репетиции и усмотрел эту прекрасную тень в спальне. Раввинская дочка была очень застенчива, но, кажется, она отнюдь не противилась тому, чтобы я завел с ней разговор. Так как беседовать нам было решительно не о чем, она показала мне «шофар» — бараний рог, который отмокал в жестяном тазу, и объяснила мне на идише, что во время молитв иногда в этот рог забирается Сатана, и в таких случаях, если ее отец пытается дуть в рог, он не может выдуть ни звука. Поэтому рог нужно загодя вымачивать в уксусе. Как она мне сообщила, уксус отгоняет Сатану — или что-то в этом роде.