Герман Вук - Внутри, вовне

Вы, конечно, знаете, что представляет собою раздевальная кабинка на пляже: это — закрывающийся на защелку крошечный фанерный закуток, в котором стоит табуретка, а на стене — крючок. Наверно, мы тогда сначала немного поплескались в прибое, но я этого не помню; моя память, как на небрежно порезанной киноленте, выхватывает из прошлого только ту сцену, в которой мы с Джеком уже вытираемся в кабинке, говоря о каких-то пустяках. Мы замолкаем, и сквозь фанеру мы слышим из соседней кабинки два мальчишеских голоса, которые передразнивают идишистский акцент Джека. Полуодетые, мы взглядываем друг на друга. На лице у Джека, поросшем черно-серой щетиной, появляется горькая улыбка.

— Не обращай внимания, — говорит он.

И из-за фанерной перегородки голос передразнивает с водевильной еврейской интонацией:

— Не обгащай внимания!

Джек прикладывает палец к губам.

С нашей стороны перегородки — молчание. По другую сторону раздаются смешки. Через некоторое время дверь соседней кабинки открывается и снова захлопывается. Мы кончаем одеваться и причесываемся. Когда мы выходим на залитый солнцем длинный деревянный помост перед кабинками, мы их видим: это два мальчика в коротких штанишках, франкенталевского возраста, обычные уличные мальчишки, они стоят в нескольких ярдах поодаль. Направляясь к лестнице, мы слышим за спиной дразнящие голоса:

— Жи-ды! Жи-ды!

Джек держит меня за руку и быстро тащит за собой. Мальчишки следуют за нами, топая по ступенькам:

— Жи-ды! Жи-ды!

— Не слушай! — шепчет Джек.

— Жи-ды! Жи-ды! — а затем, прямо у нас за спиной: — Сгулик, не обгащай внимания!

Джек останавливается и поворачивается, я тоже. Мальчишки стоят футах в десяти от нас, они ухмыляются. Голосом, какого я никогда ни от кого не слышал, Джек рявкает:

— А ну, вон отсюда!

И он делает шаг по направлению к ним. Ухмылки исчезают, мальчишки обмениваются быстрыми испуганными взглядами, опрометью кидаются вниз по лестнице и скрываются из виду. Джек кладет мне руку на плечо, и мы продолжаем подниматься по лестнице. Мы пересекаем лужайку и подходим к толпе работников прачечной, которые сидят вокруг флагштока с американским флагом и поют под губную гармонику.

Вот как — и вот почему — я помню обед, на котором подавали морскую пищу.

Франкенталевский рассказ о Ку-ку-клане мог быть, в конце концов, всего лишь дурацким слухом. Афиша кинематографа, в сущности, ничего не доказывала: может, это была просто выдумка в фильме ужасов. Но тут все случилось в действительности — впервые в моей жизни; это был живой голос Извне, средь бела дня, на приятном морском ветерке, крики мальчишек в коротких штанишках около раздевальных кабинок на пляже в Орчард-Бич.

Как я уже упомянул, в школе я довольно быстро все схватывал. За меня, должно быть, работали мои минскер-годоловские гены, и, к тому же, мне везло. В нашем районе открылась новая школа — начальная школа № 75; она была построена на лугу, где раньше стоял наш «дом с привидениями», и когда эту школу строили, именно эту строительную площадку охранял сторож, которого мама треснула кирпичом («Как ты смеешь бить моего ребенка?!»). В эту новую школу всех нас перевели из нашей прежней школы в массовом порядке, или, точнее, в беспорядке. Поскольку в моем классе учащихся было больше нормы, а я ходил в самых успевающих, то, чтобы хоть слегка разгрузить мой класс, меня решили досрочно перевести классом выше. Там в это время изучали что-то диковинное, вроде дробей или сослагательного наклонения; и мне пришлось-таки попотеть, чтобы догнать своих однокашников. Но у меня все шло хорошо до тех пор, пока я не перегнал Поля Франкенталя.

Раньше, когда Франкенталь перешел в седьмой класс, он этим ужасно форсил на Олдэс-стрит, потому что в седьмом классе ученики на каждом уроке проходили новый предмет, который вел другой учитель; Франкенталь фуфырился, что он уже больше не будет, как малявки, весь день сидеть в классе с одним и тем же учителем: «Разные пред-ме-ты! Вот!». Моя сестра Ли перешла в седьмой класс за год до Франкенталя, и она тоже порядком фордыбачилась из-за того, что проходила разные пред-ме-ты. Но Франкенталь так задирал нос, что дальше некуда, хотя вообще-то он к школьной учебе относился с полнейшим презрением. Он постоянно пересказывал какие-то грязные слухи об учителях и отпускал о них шутки, вроде такой: «Миссис Хеннесси подала в суд на муниципалитет за то, что он построил тротуар слишком близко к ее жопе»; или он читал о них похабные стишки — например, об одной учительнице, женщине с очень большим бюстом, которая в классе нередко ставила всем нули оптом: