Герман Вук - Внутри, вовне

И мы снова договорились, что у нашей любви нет будущего и что мы хотим и ждем друг от друга только одного — быть счастливыми до тех пор, пока ее спектакль не уедет на гастроли из Нью-Йорка в Бостон.

— Это просто идеально, — сказала Бобби. — Я надолго уеду из Нью-Йорка, мне придется много работать, и я буду среди новых друзей в новой труппе.

Мы пожали друг другу руки и поцеловались, и она убежала в театр.

Две недели спустя она угрожала покончить с собой.

Ей грозило увольнение из труппы, и она очень нервничала. Оказалось, что они набрали слишком много хористок, и нескольких из них нужно было рассчитать с выплатой неустойки, и мы провели ужасный вечер накануне того дня, когда должен был упасть дамоклов меч. Все последние дни, пока шли репетиции, она была попеременно взвинченной или разгневанной, страстной или враждебной, доброй или злобной.

— Мне наплевать: пусть меня выгоняют! — кричала она. — Я не хочу ехать в Бостон. Я не хочу с тобой расставаться, я этого не вынесу. Я скорее умру! Может быть, мне лучше самой уйти, не дожидаясь, пока меня вытурят? Хочешь, я хлопну дверью? Или тебе наплевать, что я могу от тебя уехать? Что с тобой, живой ты человек или нет? И что вообще мы тут вместе делаем в одной постели?

Когда я провожал Бобби домой на такси, настроение у нас обоих было хуже некуда.

— Ладно, — сказала она, когда такси остановилось. — Ты хочешь от меня избавиться, мне это совершенно ясно. Что ж, пусть будет так. Ты от меня избавишься куда скорее, чем ты думаешь.

— Бобби, что ты имеешь в виду?

— Ты все узнаешь. — Она вышла из такси, и лицо у нее было белое как мел.

— Спокойной ночи, Бобби. Я завтра тебе позвоню.

— Спокойной ночи.

Не знаю, почему я до сих пор помню, что, когда я шел пешком обратно, я нес в руке сложенный зонтик. Но я это помню. Я пошел не в «Апрельский дом», а к родителям, которые жили от Бобби в пяти минутах ходьбы. Я хотел хорошенько выспаться. По правде говоря, я не очень-то верил, что Бобби может выброситься из окна, но на душе у меня было неспокойно.

Когда я наутро позвонил Бобби, мне, как всегда, ответил хриплый голос швейцара. Бобби жила на верхнем этаже, а телефон был внизу в холле.

— Бобби Уэбб? Одну минуточку! — сказал швейцар обычным для него хмурым тоном.

Я услышал, как зазвенел нажатый им звонок, а через некоторое время знакомый скрежет останавливающегося лифта. У меня от сердца отлегло. Если бы Бобби сейчас лежала, распластанная, на мостовой, швейцар уж наверное бы об этом упомянул.

— Алло! Кто это? — послышался в трубке ее голос, явно живой, хотя и не очень бодрый. — А, это ты! — краткая пауза. — Привет!

— У тебя все в порядке? — спросил я.

— Я очень плохо спала.

— Я тоже. Хочешь, вместе позавтракаем?

— Гм! Мне сейчас нужно принять хороший холодный душ и сломя голову бежать в театр.

— Тогда, может, пообедаем?

— Срулик, я приду с репетиции и сразу же свалюсь в постель. Я выгляжу ужасно. Если я сегодня не отосплюсь как следует, меня выгонят взашей. Я тебе позвоню.

«Ладно, — подумал я, — теперь ход за Бобби!»

Но после того как она не звонила целую неделю, я все-таки не выдержал и позвонил сам. Ее не было, и я позвал к телефону миссис Уэбб. Она сказала, что у Бобби все в порядке, только она очень много работает. Миссис Уэбб говорила как-то странно: не то чтобы она была нелюбезна, но она тщательно выбирала слова.

— Привет, милый, я узнала от мамы, что ты звонил! — сказала Бобби, позвонив около полуночи, и голос ее звучал беспечно, как птичье щебетанье. — Ох, неужели прошла целая неделя? Какая я свинья! — легкий смешок. — Одну секунду, милый… Эдди, ты не можешь немного приглушить радио? Я говорю по телефону.

— Кто такой Эдди? — спросил я. — И откуда ты звонишь?

— Это ведущий баритон из нашей труппы, и я сейчас у него в квартире. Милый, меня сделали дублершей Дорис Грей! Эдди — очень хороший учитель вокала. Он долго занимался с Моникой, а сейчас он занимается со мной — бесплатно. Мы сейчас как раз репетируем сольную арию из первого акта.

В наступившей паузе я услышал на заднем плане красивый рокочущий баритон, который спрашивал:

— Эй, Вайолет! Тебе чистый или со льдом?

Я был бы толстокожим, как слон, если бы не почувствовал укола ревности, когда Бобби позвонила мне из квартиры другого мужчины. Во мне, конечно, говорило уязвленное самолюбие, и ничего больше. Бобби, ясное дело, собиралась жить и дальше, и у нее не было ни малейшего намерения броситься под поезд, на манер толстовской героини, или сделать еще что-нибудь, столь же безрассудное. Так что вполне логичным ходом было вступление в игру собрата-артиста. Тем не менее уязвленное самолюбие, сколь ни недостойно это чувство, требовало своей дани. И тут, по воле Провидения, на сцене появляется новая девушка.