Герман Вук - Внутри, вовне

— Мой отец потерял все деньг и на биржевом крахе, — резко сказал Питер. — От игры на бирже он не отказался, но с тех пор, когда дело касается денег, он совершеннейший псих.

— Что до меня, то мне азартные игры только портят кровь, — сказал я. — Когда я проигрываю, мне жалко денег. А когда я выигрываю, что бывает редко, то у меня всегда такое впечатление, что я эти деньги украл.

— Еврейская совестливость! — презрительно сказал Питер.

— Благодаря скачкам, — сказал Бойд, — Голдхендлер и сумел закончить либретто. Думаете, он поехал во Флориду загорать? Черта с два. Он терпеть не может загорать. Он говорит, что от солнца бывает рак.

— И вообще, — спросил Питер, — на кой ляд ему нужны все эти карточки? Он и без них умеет писать так, что любо-дорого. Он ни на кого не похож. Либретто у него действительно получилось ужасно смешное.

— Да, но писать по три программы в неделю… — протянул Бойд.

— Какого рожна? Может, лучше было бы писать по одному бродвейскому мюзиклу в год? Или даже по одному в два-три года?

Бойд загадочно пожал плечами, открыл новую пачку сигарет и дал знак официанту, чтобы тот принес еще выпить.

Голдхендлерова работа над либретто Лассеру понравилась, а Берт Лар был просто вне себя от восторга. Этот выдающийся комик должен был играть Швейка. Он подписал контракт, надеясь на успех спектакля хотя бы благодаря популярности Лассера и гашековского романа, но ему казались скучными лассеровские социально-политические разглагольствования, и он уже угрожал было отказаться от роли, так что Голдхендлер и тут спас дело. Лассер не пригласил Голдхендлера на читку перед спонсорами, но потом позвонил и сказал, что они были в восторге, а Берт Лар его целовал и обнимал.

— Ты поработал на славу, — сказал Лассер по телефону. — Твоя фамилия будет в программе и на всех афишах и рекламах.

И «Джонни, брось винтовку!» начали репетировать в «Зимнем саду» с Бертом Ларом в главной роли. Не помню, кто еще там играл, кроме малозаметной хористки по имени Бобби Уэбб.

— Рабинович, ты когда-нибудь бывал в кабаре Минского? — спросил меня Голдхендлер через неделю или две после того, как мы вернулись из Майами.

— Конечно.

— А за кулисами бывал?

— Разумеется, нет.

— Хочешь, я съезжу? — вызвался Питер, оторвавшись от печатания аудионного текста.

— Нет, только не ты, — сказал Голдхендлер. — Ты там застрянешь на неделю и не сможешь окончить работу.

Мне было поручено взять такси и отправиться в Бруклин, в кабаре Минского. Там артист по имени Джои Мэк должен был дать мне текст скетча под названием «Доктор Шнейдбейцим» (эта фамилия в переводе с идиша означает что-то вроде «отрезанные яйца»), и эту рукопись я должен был доставить Голдхендлеру в «Зимний сад».

В наши дни, в какой район ни сунься, в каждом втором баре крутятся и вертятся девицы, которые ради заработка запросто обнажаются и выше и ниже талии. Но в те времена законом запрещалось раздеваться на публике, за исключением тех случаев, когда это раздевание предусматривалось «художественным танцем». Так родился стриптиз. Кабаре Минского стало одним из первых мест в Нью-Йорке, где начали исполнять стриптиз. Стриптиз перемежался дивертисментом, содержавшим скетчи и песенки, и артист Джои Мэк постоянно снабжал Голдхендлера текстами этих скетчей, которые Голдхендлер потом перерабатывал и использовал в своих программах. Марлен Дитрих, например, понятия не имела, что на самом деле она исполняла перелицованный минсковский скетч под названием «Ах, доктор, мне так хорошо!».

С бьющимся сердцем я отправился в Бруклин. Заглянуть за кулисы кабаре Минского — это была голубая мечта каждого тогдашнего юнца. Как и все, я, конечно, много раз уже смотрел скетч «Доктор Шнейдбейцим» — но из зала. А что я смогу увидеть за кулисами — просто уму непостижимо! Я не мог дождаться этого счастливого мига, и забитый машинами Бруклинский мост, по которому такси тащилось с черепашьей скоростью, показался мне длиной в добрую сотню миль. Когда меня наконец впустили в театр со служебного входа, я опрометью кинулся вверх по лестнице и, тяжело дыша, постучал, как мне было указано, в первую дверь нелево. Мне открыла молодая женщина с размалеванным лицом, закутанная в халат:

— Вам кого?

— Мне нужен Джои Мэк; он знает, что я приду.

— У него выход после Анны; он сейчас за кулисами.

Я спустился вниз и прошел за кулисы, и там мне показали Джои. Это оказался толстяк с красным накладным носом, в мешковатых штанах и огромной, не по размеру куртке. Он сидел за огромным ящиком из-под реквизита и играл в карты с рабочим сцены. Из зала слышалась музыка, сопровождавшая стриптиз.