Герман Вук - Внутри, вовне

Гарри Голдхендлер сидел, опершись головой на руку, и молчал. Все — тоже молча — смотрели на него, не притрагиваясь в своим ломтикам дыни. Я удивленно подумал, что он собирается прочесть предтрапезную молитву. Но вместо этого он повернулся к Бойду и спросил:

— Этот мудозвон уже звонил?

У меня, наверное, волосы встали дыбом. Во всяком случае, глаза уж точно выкатились из орбит. Напротив меня сидели трое очаровательных детей, на другом конце стола — красивая беременная женщина и симпатичная престарелая еврейская бабушка. Имейте в виду, на дворе был 1934 год. Американская языковая революция тогда еще даже не началась. В присутствии женщин, не говоря уже о детях, даже «сукин сын» нельзя было произнести, а уж «жопа» была совершенно немыслима. «Любовник леди Чаттерлей» все еще оставался контрабандой, так же как «Фанни Хилл» и другие подобные книги, которые в наши годы наводнили всю страну, в частности — к добру ли, к худу ли — благодаря моим скромным юридическим усилиям. Но даже сегодня в подобной компании то, что произнес тогда Голдхендлер, могло бы показаться мне скандальным.

Если бы Бойд мог еще больше побледнеть, он бы побледнел, но он и без того был белым как саван. Дрожащими губами он ответил:

— Еще нет.

— Крыса он, — сказал Голдхендлер. — Смердит в своей норе. — Он откусил от своей дыни, и мы все сделали то же самое; никогда в жизни я не ел такой сочной, такой сладкой, такой вкусной дыни. — Он и выглядит как крыса, — сказал Голдхендлер. — И нос у него дергается, как у крысы. — Он опустил ложку и поднял обе руки, согнув их, как крысиные лапы. — И руки у него воровские. Крошечные когтистые руки.

— Вы же знаете, он очень поздно встает, — сказал Бойд.

— Он не позвонит, — вставила миссис Голдхендлер. — Я предупреждала тебя насчет Эдди Конна еще тогда, когда ты его брал на работу.

— Точно, предупреждала, — подтвердил Голдхендлер, уписывая дыню. — Но ты ничего не сказала про его воровские руки. А зря.

— Он переметнулся к Хольцу, — сказала миссис Голдхендлер. — А то бы Хольц от тебя никогда не ушел. Хольц рассчитывает, что Эдди для него все, что нужно, украдет. Но ничего у него не выйдет. Года не пройдет, как Хенни Хольц вылетит с радио вверх тормашками. Без тебя он — как кукла чревовещателя, которая сама ничего сказать не может.

Голдхендлер, удовлетворенно чавкая, доел последний кусочек дыни.

— Крошечные когтистые руки, — повторил он. — Мне нужно было сразу же обратить внимание на его руки. — Он резко повернулся ко мне. — Так ты собираешься пойти на юридический?

— Я еще не знаю.

— Лучше пойди. У нас надо работать.

— Я умею работать, — сказал я, не раздумывая.

Голдхендлер обратился к рекламистам:

— А эта блядь с лягушачьим голосом — она когда придет?

Никто и бровью не повел, ни мать, ни дети, ни бабушка с дедушкой, ни две улыбающиеся негритянки, которые как раз внесли серебряные подносы с едой. Я был явно единственным человеком за столом, которого шокировала голдхендлеровская лексика.

— Через пятнадцать минут, — ответил один из рекламистов.

— Она настаивала, — сказал другой. — Извини, Гарри. Ей придется в четыре часа прервать запись.

— Ничего, подождет, — сказал Голдхендлер. В этот момент служанка поставила перед ним — да поможет мне Бог! — полное блюдо мацы, окаймленной свиными сосисками.

— Это лучшее блюдо в Америке, — сказал мне Голдхендлер. — Попробуй.

— О, нет, спасибо, сэр.

Мне, как и Питеру, и большинству сидевших за столом, подали большую порцию филе-миньона и стакан молока. Миссис Голдхендлер, ее родители и рыжая девочка ели мацу со свиными сосисками.

— Какой у тебя был основной предмет в Колумбийском? — спросил Голдхендлер, поддев на вилку кусок сосиски и взяв ломтик мацы.

— Литература, — ответил я.

— Какая, по-твоему, самая смешная книга в мире?

Я взглянул через стол на Питера Куота. Он усердно резал свой филе-миньон, и на губах его извивалась едва уловимая усмешка.

— «Дон-Кихот»? — спросил я.

— Один длинный анекдот, — сказал Голдхендлер. — Старый псих дает переломать себе все кости, потому что думает, что он рыцарь: и это на тысячу страниц. Отлично, но скучно.

— «Гаргантюа и Пантагрюэль»?

— Музейная древность!

— По-моему, самая смешная книга — это «Тристрам Шенди», — вставил мальчик в бейсбольном костюме.

— По-твоему? — презрительно повернулся к нему Голдхендлер. — А много ли ты читал Мольера?

— Ты имеешь в виду по-французски, папа?