Герман Вук - Внутри, вовне

Сейчас это может показаться странным, но в ранние годы заселения Палестины благочестивые евреи старой школы считали сионистов-первопроходцев отступниками от веры.

— Черта лысого я стала бы обходить вокруг какого-нибудь мужчины! — сказала Ли Фейге. — Откажись — и все.

— Через мой труп я стану обходить вокруг мужчины! — заверила ее Фейга.

Фейга до смерти любила говорить идиомами, но не всегда употребляла их к месту.

— Перестань говорить по-турецки! — прикрикнул на нее «Зейде»: так он называл английский. — О чем вы там обе болтаете?

Во время всего разговора Фейга завидущими глазами оглядывала роскошную комнату. Теперь она неожиданно сменила тему и спросила маму:

— Ты и вправду дашь здесь отпраздновать свадьбу? Может быть, Борис согласится. Но, — добавила она поспешно, — обходить вокруг него я, конечно, черта лысого, не буду.

Мама с папой заверили ее, что они будут рады предоставить квартиру в ее с Борисом полное распоряжение. Тем временем Ли поманила меня пальцем и повела в предназначенную для нее изящную спальню, всю розовую и в зеркалах. Она бросила свою дубленку прямо на кровать, накрытую розовым покрывалом с кружевными оборками.

— Послушай, Дэви, Бога ради, что с папой?

— С папой? Ничего. А что?

— Да он же выглядит так, что краше в гроб кладут. Он постарел на двадцать лет. Когда я его увидела, я просто испугалась.

Мне казалось, что папа нисколько не изменился. Я так и сказал. Ли вытащила из кармана дубленки пачку сигарет и закурила одну из них, чиркнув спичкой: это была первая из миллиарда сигарет, которые она с тех пор выкурила на моих глазах.

— И ты, Брут? — сказал я.

Она пожала плечами.

— Ты когда-нибудь пробовал арак?

— А что это такое?

— Вот.

Ли принесла из ванной два стакана и разлила в них из бутылки, которую она привезла с собой, прозрачную жидкость. Я поперхнулся, и она рассмеялась:

— И вот что, Дэви, какого рожна мы переехали в такие хоромы? Со всей этой роскошной мебелью и все такое? И откуда этот «кадиллак»? Они что, спятили? Или папа стал миллионером?

— Это все ради тебя, — ответил я, — чтобы ты могла познакомиться с хорошим парнем.

Она покраснела, допила свой арак и плюхнулась на кровать.

— Ты никому не скажешь? Я уже познакомилась с хорошим парнем. — Она перешла на шепот. — Дэви, я собираюсь выйти замуж. Так что мама зря ухлопала кучу денег Беда только в том, что он женат. Ему нужно развестись, и он сейчас этим займется.

Так вот оно что: Ли сама все выложила. Стала быть, дядя Велвел не соврал. Я не знал, что сказать: я едва вышел из возраста, когда на вечерниках всего лишь рассказывают анекдоты, и мое увлечение Дорси Сэйбин только-только начиналось. То, что бывает такая страсть, было для меня уму непостижимо.

— Ли, а мне обязательно все это знать?

— Должна же я была хоть кому-то рассказать! Но ты ведь не проболтаешься. — Она весело рассмеялась. — Его зовут Моше Лев: это, кстати, тот самый человек, чей адрес ты мне дал перед отъездом. Он преподает историю в Иерусалимском университете, он умеет водить самолет, и я с ним встречалась… о, несколько раз.

Она налила себе еще араку.

— У него есть дети?

— Трое. — Лицо у нее посуровело, и она залпом выпила арак. — Но его дети меня любят. Тут все будет в порядке.

В дверях появилась мама:

— А, вот вы где прячетесь! Ли, пойди познакомься с раби Гейгером из нашей синагоги. А с каких пор ты начала курить?

— Какой такой раби? Господи Исусе, на кой ляд он мне нужен?

— Ну что с тобой! Он пришел поздравить тебя с возвращением. Будь с ним вежлива — хоть пять минут, только и всего! И выбрось эту сигарету! Он очень умный и красивый, и он холостяк. — Мама вышла, и за дверью послышался ее громкий голос: — Раби, она сейчас выйдет.

— Боже! — сказала Ли. — Что это за раби Гейгер?

— Святой Джо Гейгер, — сказал я. — Словами его не опишешь. Пойди и посмотри сама. Только туже затяни поясок невинности.

И вот Ли прошествовала в гостиную, размахивая бутылкой арака; волосы у нее развевались, как у колдуньи, в глазах сверкали искры вызова, и выглядела она очень обольстительно.

— Раби Гейгер, познакомьтесь, это моя дочь Леонора, — сказала мама, лучезарно улыбаясь раввину и меча глазами громы и молнии на Ли и ее бутылку.

— Привет, раби! — сказала Ли. — Вы любите арак?

— Обожаю, — сказал раби Гейгер. — Целый год только его и пил.

Ли открыла рот и уставилась на Гейгера. Он стоял перед ней с непокрытой головой, держа в руках черную шляпу, в черном пальто с бархатным воротником и бархатными лацканами, за которые был заткнут белый шелковый шарф; это был человек лет тридцати, с пухлым лицом, с густой черной шевелюрой и аккуратно подстриженными усами; он напоминал одновременно христианского священника и светского щеголя: это было похоже на то, как если бы Эрролу Флинну пришлось играть священника и он усердно, но не очень удачно пытался войти в роль.